Александр Зорич 
Знак Разрушения

Пути Звезднорожденных – 1

Александр Зорич
Знак Разрушения

(Пути Звезднорожденных‑1)

Часть первая
РОСТОК ВЯЗА

ПУТИ ЗВЕЗДНОРОЖДЕННЫХ 
583 г ., Седьмой день месяца Гинс 

Большой двухэтажный дом на желтых дюнах, обнесенный живой изгородью из терновника в два человеческих роста. Стройные сосны, врезанные закатным солнцем в густую небесную синеву. Смирное море лижет песок в сорока шагах от голубовато‑серой стены терновника.
Человек в зеленом плаще, до боли в костяшках пальцев сжимающий рукоять меча, стоит почти на линии прибоя, в полушаге от пенных морских языков. Он всматривается в недостижимый горизонт. Крупная застежка плаща, украшенная чеканным псом, отзывается солнцу багрово‑красным. Человек неподвижен, как каменное изваяние, и только край плаща едва шевелится на слабом ветру. Сейчас решится его судьба. Сейчас решится судьба всего древнего рода Акретов.
Столь яркая, что ее не в состоянии затмить даже закатное солнце, над его головой проносится косматая звезда. Ее цвет – багровый, ее имя – Тайа‑Ароан, ее смысл до времени скрыт от смертных. Она мчит через небосвод, словно одержимая сколопендра, ее не остановить.
Тишина. Но вот песок за его спиной отзывается чьим‑то торопливым подошвам.
– Милостивый гиазир Тремгор!
В голосе Гашалы, молодого слуги, слышится радость. Человек оборачивается. От волнения он не в силах вымолвить ни слова.
– Мальчик, милостивый гиазир Тремгор! Ваша жена только что принесла мальчика, и оба пребывают в добром здравии!
Человек одним движением срывает с пальца дорогой перстень с резным камнем и, отдав его слуге со словами “Он твой, Гашала”, со всех ног бежит к дому.
“Он будет носить имя Элиен. Только Элиен”, – думает на бегу гиазир Тремгор, и волна небывалого счастья захлестывает его с головой.
Он никогда не узнает, что в то мгновение, когда небо было распорото надвое косматой звездой, еще двое младенцев громким криком оповестили о своем рождении чуткие сумерки Сармонтазары. Он никогда этого не узнает и будет счастлив вечно: еще тринадцать лет в Ласаре, а после и до скончания времен – в Святой Земле Трем.

Глава 1
БИТВА НА САГРЕАЛЕ

562 г ., Семнадцатый день месяца Эсон 

Он шел сквозь цепкий кустарник, не разбирая дороги. Шел, не имея ни желаний, ни мыслей.
Со стороны казалось, что это не человек, а механическая кукла безумного итского мастера. Как ходули переставлял он ноги, глупо болталась его голова, покорно сносил он хлесткие удары ветвей.
Он не цедил сквозь стиснутые зубы даллагские проклятия, не пытался защитить исцарапанное лицо, не смотрел в ясное ночное небо, чтобы отыскать Зергвед. И хотя он не видел звезд, он шел верно – шел в свое прошлое, о котором уже никогда не вспомнит, шел к уютному запаху костров и единоплеменникам, что спали на расстеленных шкурах рядом со своими мощными псами и видели вместе с ними одни и те же сны.
Он шел, и за ним не оставалось крови, ведь ее не было больше в его ледяном теле.

* * *

Элиен, сын Тремгора, потомок Кроза Основателя из древнего рода Акретов, вышел из шатра навстречу первому, бесцветному и холодному лучу весеннего солнца. Перед ним расстилался полевой лагерь харренского войска.
Элиен, первый среди равных, по праву занимал самую вершину холма, с которой открывался вид на неспешную Сагреалу, на прозрачный, окутанный зеленой дымкой набухающих почек лес, на заросшее кустарником поле, которое им предстояло пересечь через два часа.
Ровные ряды островерхих палаток из воловьих кож, знамена знатных, ладные харренские латники, мнущиеся с ноги на ногу возле ненужных костров… Все было правильно, все было так, как учили его ветераны Ретарской войны, как учил старый и мудрый Сегэллак.
Над лагерем разнеслась песнь боевых труб. Сотники будили своих воинов, конюхи повели лошадей к Сагреале – переход предстоял длинный, проводники сулили ближайший верный водопой лишь к исходу дня.
К Элиену подошел Кавессар, начальник конницы, опытнейший военачальник, о котором говорили, что с уроженцами Харрены он харренит, с грютами – грют, с женщинами – мужчина, а с врагами – яростный телец. В последнее верилось особенно охотно: рост Кавессара едва не доходил до семи локтей, а его меч мог развалить надвое матерого вепря. Щитом Кавессар пренебрегал – его трехслойные доспехи, набранные из окованных медью срезов с конских копыт, заговоренных его отцом,
Сегэллаком, были надежнее самой большой “башни”, с какой ходили тяжеловооруженные пешего строя.
– Гиазир, – начал он, немного смущаясь, что было совершенно несвойственно ему, Яростному Тельцу, который в битве на Истаргеринимских холмах, еще юношей, валил грютские колесницы, как валит жертвенные треножники лакомая до сочного тука росомаха, – ты позволишь поделиться с тобой некоторыми наблюдениями…
– Говори, – коротко бросил Элиен, с прищуром глядя мимо Кавессара, на солнце.
– Вот уже третий день не видно птиц, гиазир. Но вчера, после того как мы разбили лагерь и воины обносили его частоколом, я предпринял конную прогулку в тот лес, – Кавессар указал рукой на север, – и видел… Под деревьями лежали птицы… Маленькие обугленные птицы… Кажется, перепела…
– Кто‑нибудь, кроме тебя, видел их? – спросил Элиен, привыкший в первую очередь заботиться о том, чтобы в войске был порядок и чтобы его военачальникам поменьше думалось о птицах, а побольше – о службе, дозорах и фураже.
– Нет, гиазир. Я был один. И ты – первый, кому я рассказал об этом. Элиен помолчал.
– Правильно, – сказал Элиен наконец. – Правильно. Что еще тревожит тебя, достойный Кавессар?
– Мы прошли сорок, точнее, сорок два перехода, мы покинули клеверотравную Харрену, когда еще снега было на локоть, мы прошли земли таркитов, как стрела проходит сквозь утренний туман, мы видели согбенные спины покорных‑даллагов, мы переправились через Сагреалу, словно она была замощена отборным итским мрамором… Мы не знали ни трудов, ни забот. Больших трудов и больших забот, какие положены на долю солдата во дни настоящей войны…
– Так и должно быть, – нетерпеливо прервал его Элиен. – Так – и никак иначе. Кто в Сармонтазаре посмеет противиться могуществу союза свободных и равных городов Харрены? Разве найдется смертный, чья плоть вопиет по слепой ярости наших клинков? Разве после Ретарской войны сыщется хоть один, кто возжаждет узреть в открытом поле тысячу ликов солнца в кованых бронях нашего строя? Едва ли того хочется и герверитам. Выказав подлость к варанскому посольству, они оскорбили Варан. В их головах воет гибельный ветер Бездны Края Мира, и им ли думать о Братстве по Слову? Они не учли, что война Варана – война Харрены, достойный Кавессар. Отдай указания глашатаям, я хочу говорить со своим войском.
– Мой гиазир, осмелюсь ли сказать тебе еще?
– Осмелишься. – Элиену казалось, что Кавессар сейчас осушит его терпение до дна, как на празднествах Гаиллириса – пламя, что молниеносно испивает плошку конопляного масла, смешанного с серой.
– Нет ничего неизменного. Вино уходит в уксус, лед – в воду, человек – в землю. Могущество Харрены сотворено нашими отцами и отдано в наши руки для приумножения. Мы должны помнить об этом ежечасно: нет ничего неизменного.
Ответ Элиена был краток:
– Войско услышит и об этом.

* * *

По Уложениям Айланга каждый харренский лагерь в дни мира и войны обустраивается с одинаковой надежностью и в одинаковом порядке. На возвышенном месте стоит шатер верховного военачальника и шатры его приближенных, а прямо перед ними всегда оставляется площадь, достаточная, чтобы вместить выстроенное войско и чтобы еще оставалось место для публичных взысканий (как правило, в форме смертной казни) и поощрений (обычно для вручения почетных браслетов и оружия).
На этой площади по зову глашатаев собрались все, кроме конюхов, оруженосцев, обозных рабов и дозорных, что коротали ночь в небольших “гнездах” вдали от лагеря. Они имели право покинуть свои посты, лишь когда лагерь будет свернут и мимо них пройдут авангарды войска.
Элиен обвел взором восемьсот отборных панцирных конников Кавессара, полторы тысячи пехотных ветеранов‑браслетоносцев, двенадцать тысяч рядовых латников, вспомогательные отряды таркитов с круглыми кожаными щитами и даллагских пращников. Особняком стояли грютские конные лучники, которых по Нелеотскому договору исправно присылала Асхар‑Бергенна.
– Воины Харрены и союзники! Сегодня ночью Фратан послал мне сон. Огромная стая перепелов поднялась из леса и затмила солнце. Свет померк, побледнели травы, увял клевер. Но вот налетели огромные серебристые птицы и истребили перепелов своими стальными когтями, огнем и оглушительным криком. Достойный Кавессар поведал мне, что видел этих перепелов наяву, – и вправду, они были обожжены и растерзаны неведомой силой. Мой сон был вещим. Перепела, птицы лесные – гервериты. Серебристые птицы – мы. Смерть пришла к Урайну в моем сне, смерть явилась к нему в образе перепелов, смерть постигнет его под Солнцем Предвечным наяву! Энно!
– Энно! – взревела панцирная конница.
– Энно! – вскричали ветераны.
– Энно! – пели тысячи глоток копьеносцев.
– Энно! – орали даллаги и таркиты за компанию, ибо это такие народы, что их хлебом не корми, гортело не подноси, а дай только изойтись в любом воинском крике. Гесир Элин изволил сказать что‑то приятное своим железнобоким, а нам отчего не радоваться? Платят исправно, кормят по‑доброму, а в Варнаге, глядишь, найдем себе милых герверитских дев. Будь здрав, гесир Элин! Не разделявший всеобщего восторга грютский уллар Фарамма, поглаживая коня по умной морде, прошептал:
– Будьте милостивы ко мне, чужие земли. Внемлите чужим заклинаниям. Энно.
Дождавшись, когда шум утихнет, Элиен продолжил:
– Нам осталось идти меньше, чем мы уже прошли, а год поворачивается к лету. Сейчас мы вступаем в земли ивлов, к которым призываю отнестись как к друзьям и союзникам харренского народа, ибо к ивлам нет у нас ни вражды, ни притязаний. В деревнях платить за все звонкой монетой, о женщинах даже и не думать! У ивлов полно дурных болезней, от которых ваши черены распухнут и будут смердеть, словно падаль. У кого лекарь такую болезнь найдет – тому сто плетей и вечный позор. Через десять переходов мы встретим герверитов, и вот тогда каждому найдется дело по душе. В их землях вам будет позволено все. И да будет наш путь легок, как бег косули, а мечи тяжелы, как небесная твердь!
Войско опять взревело.
Элиен прохаживался взад‑вперед, и ничего, кроме спокойствия, уверенности и боевого азарта не смог прочесть Кавессар на его лице.
“Видел ли Элиен сон? И если видел, толкует ли его верно, или лжет ему Фратан?”
Ответам на вопросы Кавессара суждено было прийти совсем скоро. Быстрее, чем искушенному игроку в Хаместир построить первую пробную Тиару.

* * *

Этой ночью Элиену действительно был сон. Сон в объятиях прекрасной черноволосой девы по имени Гаэт. Ее губы были полны, словно перезревшие сливы, ее груди были белы и мягки, словно бока новорожденного ягненка. Лицом и грацией она походила на олененка – такая же неуловимая, трогательная и верткая.
Ее звали Гаэт, но Элиен узнал ее имя отнюдь не сразу. Поначалу ему было вовсе не интересно знать имя простолюдинки, истошно кричащей “Отпустите!” на окраине лагеря.
– Это герверитская девка, гесир, – объяснил подошедшему на крик полководцу косматый даллаг, лучше других изъясняющийся на харренском. – Она подглядывает за нами из кустов. Я по глазу ее вижу, гесир, что она злая или гадалка. Посмотрите сами!
Элиена мучила бессонница, которая нередко донимает людей перед неотвратимыми и судьбоносными событиями, а чаще всего перед сражениями, и потому он снизошел до того, чтобы взглянуть на шпионку герверитов.
– Вот, посмотри, гесир, – сказал второй даллаг и весьма грубо подтащил упиравшуюся деву поближе к пламени костра. – Герверитская морда!
К величайшему изумлению Элиена, девушка была приятна лицом, изящна станом и вовсе не напоминала привыкшую к лесным просторам дикарку. Волосы ее были острижены сравнительно коротко, как это принято у просвещенных народов, и лишь некоторые пряди заплетены косицами.
Ее платье было хотя и бедным, но вовсе не грязным, пальцы – длинны, а на одном из тонких запястий Элиен смог разглядеть искусной работы браслет из черных камней, нанизанных на кольцо из тусклой металлической проволоки. Такие браслеты носили, насколько он знал, жительницы утонченного Ита.
Итак, пойманная дева представляла собой в прошлом ухоженное существо, волей немилосердной судьбы занесенное сюда, в лагерь харренских рубак, жадных до женской ласки не менее, чем до кровавого дела. Одно оставалось неясным. Что этот милый молоденький олененок делает в ореховых зарослях, окружающих лагерь, в полночный час?
– Ты и впрямь шпионишь за нами? – в шутку поинтересовался Элиен.
Он был уверен в том, что останется непонятым. В этих землях немногим ведом язык просвещенной Харрены. Он задал вопрос лишь затем, чтобы услышать голос девушки.
– Нет, гиазир.
Ответ был чересчур лаконичен для лжи. И прозвучал на неплохом харренском языке южной границы. Так говорят в Таргоне.
– Да врет она, гесир Элин; она тут лазила по кустам, что твой еж, с самого ужина, пока мы ее не поймали, – перебил девушку косматый даллаг.
Элиен не слушал его. Любуясь живописными формами пойманной красавицы, он думал о том, сколь мало на свете женщин, обладающих столь же ослепительным совершенством форм.
Он думал о том, что среди харренских красавиц, которых ему суждено было узнать близко и не слишком близко, едва ли сыщется хотя бы одна, способная во всем блеске топазов и речного жемчуга, во всей пленительности колыханий атласа и парчи затмить пойманную в стылых кустах близ спящего военного лагеря девушку, на которой лишь грубое льняное платье и плащ на собачьем подбое. Да еще – Элиен снова прикипел взглядом к браслету из черных камней – незатейливая поделка сельского ювелира.
– Пойдем со мной. Разберемся, что к чему, – неожиданно для самого себя сказал Элиен.
Даллаги проводили своего полководца и его покорную пленницу завистливыми взглядами. Каждый из них страстно мечтал в этот момент превратиться в невесомый ветерок и прокрасться за ними вслед – туда, где изукрашенный знаками победы шатер полководца.

* * *

Элиен зажег масляные лампы и усадил пленницу на толстые аспадские ковры. Налил ей теплого вина и, стараясь быть настолько дружелюбным, насколько позволяло его положение первого среди равных, начал расспросы.
Девушка уверяла, что родилась в Ите, в семье торговца театральными куклами. Месяц назад в Ите случилось землетрясение. “Вполне похоже на правду”, – подумал Элиен, вспоминая “Земли и народы”.
Вместе с землетрясением поднялась вода в озере Сигелло. Когда вода ушла, она обнаружила среди руин своего дома вот это (девушка доверчиво вытянула руку с браслетом, словно бы раньше Элиен его не замечал). Она надела браслет.
С этого момента девушка ничего толком объяснить не могла. Чувствовалось лишь, что события последнего месяца сильно надломили ее жизнерадостный нрав. Тем не менее, осушив до дна два кубка нежного аютского, она заметно повеселела.
При свете ламп Элиен нашел гостью еще более привлекательной, чем у костра на окраине лагеря. Ее щеки были смуглы, руки длинны и тонки. В чертах^ее лица было что‑то детское и шаловливое. Элиен не без оснований считал себя знатоком женских прелестей, но и он не мог найти в гостье ни малейшего изъяна. Даже ее речь – речь девушки, принадлежащей к сословию ремесленников, – отличалась завидной правильностью и была певучей, завораживающей.
Он налил гостье аютского и накинул ей на плечи палантин из медвежьих шкур, служивший ему покрывалом. Разговор иссяк так же быстро, как и начался. Однако гостья, похоже, не чувствовала себя смущенной. Девушка облизнула свои соблазнительные губы и, встретив взгляд приютившего ее Элиена, сказала:
– Милостивый гиазир, мы, кажется, оба знаем, зачем я здесь.
В ее словах чувствовалась какая‑то глубинная, подлинная правда. Сын Тремгора поцеловал темноволосую и смуглокожую красавицу в смелый вырез ее льняного платья.

* * *

В ней не было ни жеманной похотливости придворной дамы, отдающейся конюху в каморке под лестницей, ни фальши девушки из постоялого двора, обслуживающей пятого за вечер клиента. Она была естественна, словно сама жизнь, и неистощима в изысканных ласках. Руки Гаэт скользили по телу Элиена, как две лодки по не замутненной рябью глади горного озера.
– Ты зарабатываешь любовью? – спросил Элиен, когда последний вздох угасающей страсти слетел с его онемевших от восторга уст. Ему претило ханжество.
– А ты зарабатываешь любовью? – Гостья загадочно усмехнулась, преклоняя свою аккуратную головку на мускулистом плече Элиена.
Сын Тремгора вздохнул полной грудью. От девушки пахло хвоей и дорожной пылью, но этот запах был ему приятней, чем баснословно дорогие духи самой изысканной куртизанки Харрены, сиятельной Аммо. В самом деле, девушка, которая сейчас ласкала его живот пряными губами, была прекрасна. Олененок. Ничего не скажешь, отличную добычу изловили даллаги в кустах орешника.
– Ты можешь попросить у меня все, что хочешь, – сказал Элиен, когда гостья стала опускаться вниз, обводя своим пытливым языком впадину его пупка.
– Тебя. Тысячу раз тебя, – шепотом отвечала девушка, на мгновение прервав свое нисхождение к стержню бытия.
Элиен, с самого утра не покидавший седла, ощутил небывалый подъем жизненной силы. Война с герверитами растворилась в неге. На мгновение в мозгу мелькнула кощунственная мысль, что на любовь этой девушки он готов променять даже победу.
В тот момент в его мире существовала только гостья. И он наслаждался этим миром. Он ласкал ее без устали и принуждения. Он любил ее так страстно и горячо, как только был способен. И когда его лицо в третий раз нашло себе приют среди упругих грудей новой подруги, он подумал о том, что все плотские радости, которые были испытаны им прежде, ничто по сравнению с бесстыдными ласками гостьи.
Занимался рассвет. Девушка спала, уткнувшись губами в его правое бедро. Ее рука лежала на груди Элиена – нечаянно обретенный дар судьбы! На тонком смуглом запястье по‑прежнему красовалась низка массивных черных камней.
Элиен долго разглядывал его, всматриваясь в непроницаемую черноту сердолика. Девушка грустно вздохнула во сне. И тут Элиену пришло в голову, что он до сих пор не удосужился узнать, как зовут этого трогательного, не знающего стыда олененка.
– Мне имя Гаэт, – прошептали сонные губы девушки.
Элиен поцеловал ее лебединую шею и нежданно погрузился в сон, который был недолог, тревожен, полон серебра и багрянца.

* * *

Палатки были сложены и навьючены на ослов. Сытые кони готовились нести седоков на юго‑запад весь день. Метательные машины были разобраны, сняты с лагерного вала и розданы выносливым носильщикам. Трубы подали будоражащий переливистый сигнал: “Выступаем!”
Элиен, как и подобает первому среди равных, был уже в седле, на западной окраине лагеря, готовясь возглавить походную колонну. Рядом с ним томилась от нетерпения лошадь хмурого Кавессара.
Вдруг в ровный успокаивающий гул харренского войска, сложенный из ободряющего крика сотников, конского храпа, тупого постукивания заброшенных за плечи щитов, вплелся чуждый звук. Он возник из пустоты и был слишком слаб, чтобы его могли услышать люди.
Так переговариваются нетопыри в пещерах Хелтанских гор и рыбы в пучинах моря Фахо. Никто не мог понять, откуда взялась щемящая сердце тоска, отчего даллагские псы разом вздрогнули и прижали уши, отчего легла на рукоять меча ладонь Фараммы.
Элиен ощутил неведомую ему ранее тревогу. Кусты в двухстах шагах от него расступились. Он увидел человека в изорванной и окровавленной одежде, по которой в нем можно было признать даллага.
Человек шел прямо на Элиена. Чувствуя, как тревога растет и крепнет, сын Тремгора поскакал к нему. Кавессар последовал за ним.
Еще издалека Элиена подмывало закричать: “Что?! Что случилось?!” – но он сдержал свой порыв, ведь не подобает мужчине ударяться в крик по любому мелочному поводу; может, даллага искусал рой диких пчел, а он сдуру ударился бежать по кустам, хотя какие сейчас пчелы и какой даллаг станет их дразнить?
В пяти шагах от даллага Элиен сдержал коня. Остановился и даллаг.
Порыв ветра – и лицо даллага, прежде скрытое длинными свалявшимися прядями, открылось Элиену. Белое, окостеневшее, лишенное выражения… лицо мертвеца.
Синие губы разлепились, и раздались глухие слова на харренском наречии Ласарского побережья, которые сроду не способна породить грубая даллагская глотка:
– Я, Октанг Урайн, Длань, Уста и Чресла Хуммера, говорю с Элиеном, сыном Тремгора, достойным моей судьбы и судьбы своего Брата по Слову. Иди ко мне, оставь обреченных, иди. Нет в мире власти, помимо моей, нет иной мощи. Я, властелин небес, вложу в твои руки оружие властелина земель, брату же твоему положу молот властелина морей, как и подобает рожденному в Варане. Приди и возьми свое, сын Тремгора, и в прах падут перед тобой стены Тардера, склонят колени Сыны Степей, тень твою умастят благовонной амидой люди Юга. Вся Сармонтазара, от Када до Магдорна, ляжет под тобой яровою телкой, и вечность станет одним мановением твоего ока. Иди сейчас, ибо терпение мое короче моих слов.
– Дерьмо, – ответил Элиен и вытащил меч из ножен.
Разрубленное от левой ключицы до правого подвздошья тело даллага повалилось ниц. На его спине, около левой лопатки, зияла обугленная дыра в обрамлении черных потеков запекшейся крови. У даллага было выжжено сердце.
– Он не в меру болтлив для мертвеца, – угрюмо сказал Кавессар. – Вот уже тридцать лет, как мертвые молчат, предоставив говорить живым. Но сегодня, похоже, тридцатилетие мира без магии истекло.
– Дерьмо, – весело повторил Элиен. – Дешевка, не стоящая и двух авров. Урайн – дешевая Хуммерова шлюха! – задорно, по‑мальчишески прокричал Элиен небесам. Сын Тремгора был еще очень и очень молод.
Кавессар не ответил, потому что в кустарнике, доселе пустом и безжизненном, он скорее почувствовал, нежели увидел, движение. Движения было много. Спустя несколько мгновений стала ясна его причина: к лагерю приближалось множество вооруженных людей, и люди эти были… – Кавессар напряг зрение, пытаясь разглядеть детали их одежды и снаряжения сквозь сетку веток, на которых полыхало нежное пламя свежей листвы, – герверитами.
Это их шлемы, покрытые верхней половиной оленьего черепа с кустистыми рогами. Это их копья с наконечниками такой длины и ширины, будто на древки насажены старинные бронзовые мечи аурт‑грютов. Это их мягкие шаги, мягкая повадка лесных охотников.
Теперь их увидел и Элиен. Он был изумлен: гервериты никогда не покидали сени своих исполинских вязов, где их суеверный покой оберегал Великий Герва. Герверит подле Сагреалы – все равно что рыба посреди пустыни Легередан. Это ратгор –  чудо, ниспровергающее рассудок, чудо, вселяющее безумие.
Гервериты были варварами, но не глупцами. Об этом в “Землях и народах” красным по желтому написано, об этом любой ивл знает. Ивлы, которых, кстати, вот уж никак нельзя было назвать слабаками, не могли без боя пропустить через свою страну герверитов.
Тяжек молот Права Народов. А в последние тридцать лет Право Народов – Право Харрены, и никто без соизволения харренского сотинальма, Мудрого Пса Эллата, не властен пропускать чужаков через свои земли.
– Нам надо быть с войском, гиазир, – деликатно напомнил Кавессар.
– А войску – с нами, – кивнул Элиен. Они повернули коней, и Элиен добавил:
– Каждый имеет право умереть, как ему заблагорассудится. Гервериты пожелали умереть здесь, подле Сагреалы.

* * *

Солдаты выстроились быстро и в образцовом порядке.
Тяжелая пехота стала в двенадцать длинных шеренг, припав на одно колено и уперев в землю свои “башни” – высокие, в две трети человеческого роста, прямоугольные щиты из мореного дуба, обшитые медными полосами и увенчанные полусферическими навершиями‑умбонами. Копья пехотинцев до поры до времени смотрели в небо, мечи дремали в ножнах.
За их спинами выстроился отряд быстроногих таркитов и верховые грюты, а перед ними рассыпались даллаги с пращами.
На левом крыле Элиен поставил конницу Кавессара. На правом – браслетоносную гвардию. Сам Элиен вместе с трубачами, посыльными и Славным Знаменем держался в центре, за панцирным строем, рядом с грютами.
Метательными машинами, споро и ловко собранными, Элиен приказал усилить гвардию. Восемь легких стрелометов радовали глаз скорпионовой грацией. Дело было за малым – взмахнуть рукой и расплющить противника таранным ударом сомкнутого строя.
Гервериты вот уже второй раз за день удивили Элиена. Оценив на глаз протяженность и глубину их рядов, он никак не смог насчитать свыше девяти тысяч. Помимо внушительных копий, боевых топоров и деревянных щитов, грубо разрисованных головами неведомых хищных птиц и кое‑где изображением белой чаши, Элиен ничего достойного внимания не приметил.
Вот разве только язвила глаз небывалая для варваров стройность рядов. Словно гадальные кости в ларце, гервериты стояли почти идеально правильным прямоугольником. Но, несмотря на это, они во всем уступали войскам Союза: и в числе, и в вооружении, и – это Элиен впитал с молоком матери – в доблести.
Единственная доблесть, которая оставалась герверитам, – достойная смерть. Но это‑то и удивляло, причем самым неприятным образом. Неужели пришлецы из Земли Вязов действительно согласны с тем, что их удел – смерть у берегов чужой Сагреалы?
Элиен ждал подвоха, ждал его со стороны леса и недаром поставил там своих лучших солдат вместе со стрелометами. В победе он, впрочем, не сомневался, а встреча с болтливым мертвецом представлялась скорее забавной, нежели страшной. Не каждый день тебе предлагают всю Сармонтазару от Када до Магдорна в качестве яровой телки.
Элиен решил отказаться от разминки конницей и легкой пехотой. Герверитов надо давить сразу – большего они не заслуживают. К чему тратить лишнее время и лишних людей, даже если эти люди – даллаги и таркиты?
– Подавайте тяжелой пехоте “наступление бегом”, – приказал Элиен трубачам.
Яростно‑хриплые и одновременно пронзительные звуки харренских длинных труб подняли пехоту в полный рост. Оторвались от земли “башни”. Юркие даллаги в первый раз разрядили пращи и поспешили вперед – озорничать и кривляться перед герверитским строем.
Единым слитным движением опустились копья первых шести шеренг. В каждой сотне тяжелых пехотинцев был свой барабан, способный вместить четыре ведра браги и оттого называвшийся “большим бражником”. Сто двадцать “бражников” начали отбивать ритм мерных шагов.
Страшный гул харренских барабанов сам по себе уже мог заставить разбежаться любую толпу дикарей. Элиен вознес хвалу Гаиллирису, что рожден северянином, а не герверитом, ибо лесным варварам сейчас суждено получить жестокий урок от весьма просвещенных учителей.
“Бражники” участили бой. Пехота ускоряла шаги, почти уже срываясь на бег. Элиен в сопровождении грютов и таркитов последовал за ними, вверяя свой рассудок пьянящему предвкушению сечи.
Даллаги в последний раз осыпали герверитов камнями и разбежались на фланги.
“Бражники” перешли на частую трескучую дробь. На расстоянии в полсотни шагов пехота взревела “Энно!” и бросилась на герверитов бегом, сохраняя образцовую нерушимость строя.
Нет ничего неизменного. Вино уходит в уксус, лед – в воду, человек – в землю.
Первые ряды герверитов, не смущаясь, показали харренской пехоте спину и стремительно отступили, обнажив невиданное зрелище: стену из цельножелезных поясных щитов. Из‑за этой стены практически в упор по тяжеловооруженным ударили подозрительно короткие луки, толком разглядеть которые было непросто.
Короткие массивные стрелы скрывали в себе, похоже, страшную пробивную силу, потому что первая шеренга харренской пехоты рухнула как подкошенная. Рухнула почти в полном составе; строй мгновенно сломался.
Элиену некогда было раздумывать над устройством нового оружия герверитов. Некогда было строить догадки, откуда оно взялось и какие бедствия сулит в будущем. Было совершенно ясно одно: стоит промедлить под обстрелом – и после двадцатого залпа от его армии останется менее, чем ничто.
Отступать значило погубить армию. Стоять на месте значило погубить армию. Оставалось как можно быстрее добраться до совсем близких врагов и забить им в глотки их поганые луки‑коротышки.
– Повторить пехоте приказ “наступление бегом”, да погромче! Подать сигнал коннице и гвардии! То же самое, “наступление бегом”! Фарамма! – это уже к грюту, который озабоченно следил за передним краем. – Направляйтесь со своими к Кавессару и помогите ему. Цельте только в стрелков. Пехоту растопчем сами. А ты, – бросил Элиен Сфорку, начальнику над вспомогательной пехотой, таркитами и даллагами, – веди своих к гвардии, займи ее место и наблюдай за лесом.
Пехота все‑таки добежала до герверитских стрелков, добежала по трупам своих и, озверевшая, мгновенно взломала железную стену невиданных щитов.
В то же время на фланги герверитов обрушилась кавалерия Кавессара, грютские стрелы и гвардия.
Элиен не был трусом. Более всего ему сейчас хотелось крушить налево и направо уродливые герверитские шлемы. Но, как учил Эллат, “хорошо, если военачальник зарубит несколько неприятелей в пример своему воинству; но плохо, очень плохо, если несколько неприятелей зарубят его – тогда гибель многих из‑за смерти одного неизбежна”.
Элиен, оставшийся позади своих рядов, с наслаждением наблюдал, как гервериты уступают натиску вышколенной харренской армии. Как один за другим падают шесты с полотняными листьями вяза – герверитские знамена. И только Октанга Урайна Элиен не мог высмотреть нигде.
Где прячется и что себе думает этот выскочка? Где, в конце концов, его доморощенная военная хитрость? Какие‑нибудь облепленные смолой и соломой горящие свиньи, что бегут с визгом из того паршивого леска, или пятьсот колдунов‑недоучек, переодетых Воинством Хуммера? Чего еще ждет этот ублюдок?
Когда казалось, что гервериты уже полностью сломлены и вот‑вот ударятся в повальное бегство, любопытство Элиена было удовлетворено. Тот неслышный доселе звук, который будил необъяснимое беспокойство еще до начала битвы, набрал силу, и теперь его услышали все.
Так не кричит птица, не рычит зверь, не стонет человек – так, наверное, вопила Сармонтазара на Заре Дней, когда из ее чрева исторгались Хелтанские горы, Орис и море Фахо. Копье Кавессара, на котором только что поселился невезучий герверит, нe выдержало тяжести неприятельского тела и сломалось. В пальцах Фараммы лопнула натянутая тетива.
Гервериты дружно подхватили этот нечеловеческий рев и запели. Мир изменялся.
Лес полыхнул прозрачным серебристым пламенем, и между деревьев появились они.  Элиен понял, что наступил решающий час. Подгоняя перепуганного коня, который все норовил своротить вправо, к Сагреале, он помчался на правый фланг, где застыла в нерешительности вспомогательная пехота.
Теперь он начал понимать истинное значение своего сна. Из леса выходили, точнее, вытекали – словно бы струились в нескольких пальцах от земли – невиданные существа. И это были отнюдь не пятьсот колдунов‑недоучек, переодетых Воинством Хуммера. Это было само Воинство Хуммера.
Люди? Птицы?
Их головы напоминали человеческие, но носы были ближе по форме к клювам и, видимо, заменяли им заодно и рты, которых не было. Глаз этих тварей Элиен не увидел. Не то шлемы с прорезями, не то костяные наросты, увенчанные ровным гребнем из перьев, скрывали все подробности.
Тела исчадий Хуммера были сплошь покрыты крохотными серебряными чешуйками. Ноги сгибались в коленях не вперед, а назад и вместо ступней имели огромные когтистые лапы, руки же были в точности человеческими. Последнее показалось сыну Тремгора особо омерзительным. В довершение всего существа были наделены вполне человеческими признаками пола и, судя по таковым, все сплошь являлись мужчинами.
Существа не несли щитов, но были вооружены мечами, и мечи эти не были порождением кузнеца‑человека. Более всего они походили на тонкие и узкие осколки морского льда – темные, зеленовато‑голубые, изогнутые серпообразно. Существ было около шести сотен – это Элиен отметил про себя совершенно машинально, как и любой военачальник с опытным глазом.
Они вышли и выстроились напротив оробевших тар‑китов, не прекращая, а. лишь усиливая и усиливая до нестерпимой мощи свой боевой крик; казалось, в уши ввинчиваются граненые рубины, а в сердце ледяной острогой входит Коготь Хуммера.
Но самым страшным оказался не крик.
Самое страшное началось, когда они прыгнули – все разом, прямо с того места, где стояли, без разбега, с расстояния около пятнадцати шагов. Мало кто из таркитов успел выставить меч или закрыться щитом… Но каждый из тех, кто все‑таки успел, перед смертью видел, как раскалывались, разлетались на мельчайшие осколки мечи при соприкосновении с серебристой чешуей чудовищ, в то время как их мечи‑серпы с легкостью вспарывали и кожу щитов, и кожу людей. Края ран вспыхивали прозрачным пламенем и быстро обугливались, но кровь отнюдь не сворачивалась и хлестала вовсю.
Ни таркиты, ни даллаги не смогли дать чудовищам достойного отпора. Да и какой отпор может быть, милостивый гиазир, если оружие в ваших руках становится хрупким, словно весенняя сосулька?
Не помня себя Элиен бросился вперед, хотя каждая частица его существа жаждала бегства.
Он оказался рядом с одним из врагов, усевшимся сверху на зарубленного только что таркита и выцарапывавшим ему сердце. Невзирая на участь, которая постигла дрянные таркитские мечи, сын Тремгора нанес удар. Он вложил в него силу, какую только могли породить гнев и отчаяние.
Меч опустился поперек перьевого гребня твари. Его противник рухнул на свою жертву, а оружие в руках сына Тремгора взяло торжествующую звенящую ноту. Перед Элиеном блеснул луч надежды.
Птицечеловек, впрочем, был скорее оглушен, чем убит. Он шевельнулся, рука вслепую зашарила по траве в поисках утерянного меча.
Оглушить шесть сотен противников Элиен мог едва ли. Уже с первого удара он сильно ушиб кисть, а после десятого она обещала повиснуть плетью вдоль тела. Зато птицечеловеки уделили ему достаточно внимания. Сразу два десятка уродов оказались рядом с ним.
О бегстве Элиен не думал. Он приготовился принять достойную сына Тремгора смерть на берегах Сагреалы. Но смертным не дано зреть витийство Нитей Лаги, как не дано пламени питаться водой.
Из‑за спины Элиена на его врагов обрушилось множество стрел. Поражая их в лицо, в руки, в чресла, они едва ли причиняли им ощутимый вред и разлетались на куски, но их было так много, что существа замешкались, и это спасло Элиену жизнь.
– Мой гиазир, – услышал сын Тремгора знакомый голос с глухим грютским акцентом, – уходи отсюда, уходи во имя своей страны и всей Сармонтазары.
Рядом с Элиеном гарцевал Фарамма. Лук его обзавелся новой тетивой, а лицо – новыми ранами. “Добрались герверитские копья и до нашего мудреца”, – подумал Элиен.
Фарамма среди прочих военачальников слыл за большого умника. В основном потому, что на военных советах предпочитал молчать, а в пору самых горячих споров – загадочно улыбаться.
– Уллар Фарамма, кто разрешил тебе нарушить мой последний приказ? Почему ты и твои люди не на левом фланге?
– Забудь об Уложениях Айланга, скоро некому будет им подчиняться, – спокойно сказал Фарамма, между делом запуская стрелу в ближайшего урода. – Эти твари везде, нет ни левого фланга, ни центра. Не с тем оружием пришли мы сюда.
В этот момент на Фарамму обрушилась серебристая молния, и он полетел с лошади, подминаемый чудовищем.
Элиен пытался ему помочь, но морду его коня располосовал удар Когтя Хуммера, а на него самого, как только что на Фарамму, налетел другой нелюдь. Через мгновение Элиен уже лежал на земле, а над ним склонилось лицо (лицо? о, милостивый гиазир, с таким личиком едва ли имеет смысл надеяться на благорасположенность милых девушек!) невиданного врага.
Нелюдь почему‑то медлил. Элиен уже успел привыкнуть к той завораживающей быстроте, с которой перемещаются и орудуют мечами враги, и не мог понять, почему он еще жив.
Лысое яйцо с клювом и гребнем, заменявшее Воину Хуммера голову, вдруг растрескалось – и впрямь как яйцо, – и ледяное тело, прижимавшее Элиена к земле, отлетело в сторону.
Довольный Кавессар поцеловал внушительных размеров шестопер и, соскочив с коня, помог Элиену подняться.
– Помнишь, Кузнец Гаиллириса, свое первое творение? – спросил Яростный Телец, тяжело дыша.
Элиен помнил. В шестнадцать лет он, вступая в сан, едва не до икоты опился Медом Поэзии и двенадцать часов кряду надсаживал глотку в стенах храмовой кузницы. Именно тогда он собственноручно выковал эти шесть стальных перьев, каждое в четыре ладони, и, разумеется, не смог убить своим изобретением даже мухи, поскольку ему оказалось не по силам оторвать от земли недетскую голову шестопера. Ему, но не могучему Кавессару.
Нашелся, наконец, камень и на Косу Хуммера.
– Ты убил его, – удовлетворенно сказал Элиен, глядя, как тело врага устремляется к небу стаей вертких зимородков.
Неподалеку лежал мертвый Фарамма, встретивший свою смерть печальной улыбкой. Грют, сын грюта, Сын Степей.
– Не уверен, – мрачно заметил Кавессар. – Но даже если и убил – что с того? Мои люди вырезаны, почти все люди вырезаны. Беги, мой гиазир. Я отдам им свою жизнь вместо твоей, пока есть еще что отдавать.
– Нет. Баранский флотоводец встречает смерть вместе со своим кораблем, я же хочу погибнуть со своими солдатами.
– Как знаешь, – сказал Кавессар, вскрывая перстень на безымянном пальце.
Камень глубокого синего цвета откинулся в сторону на миниатюрной золотой оси, открывая тайник в золотом углублений оправы. Не успел Элиен вспомнить, что носит Кавессар под камнем, как тот поднес перстень к губам, дунул – и облачко красной пыли окутало лицо первого среди равных. Туман Фратана.

* * *

Был это сон или не сон? Тело не слушалось его, но сквозь полуприкрытые глаза Элиен видел – или ему казалось, что он видит? – как Кавессар пел и вместе с ним пел его шестопер; как надсадно кричали Воины Хуммера и последние грюты; как кучка ветеранов‑браслетоносцев, сбившись вокруг стрелометов, надеялась на то, что хотя бы четырехлоктевые оперенные жерди с гранеными наконечниками смогут пробить серебристую чешую, – тщетно; как упало в кровавую траву Славное Знамя – осклабившийся харренский пес; как бурлили воды Сагреалы и топтались перед ними, словно свиньи перед кипящими отрубями, Воины Хуммера.
Когда Элиен сбросил с себя Тенета Фратана, солнце уже клонилось к закату. Над головой покачивались голые ветви молодых дубов.
Он сидел, прислонившись к холодному стволу, и не чувствовал онемевших ног. Перед ним на корточках сидел Кавессар. Его лицо было бело, как утренний снег на ласарских дюнах.
– Слушай меня, Брат по Слову, – сказал он на чистейшем варанском наречии. – Слушай, пока не ушла моя власть над этим телом. Я, Шет окс Лагин, спас тебя, и это удалось только потому, что река за моей спиной носит имя Сагреалы…
Элиен покачивал головой в такт его словам, но рука уже нащупала рукоять меча под плащом – хвала Гаиллирису, он был там. Мертвец неожиданно перешел на харренский:
– …да, Сагреалы, будь проклято это имя и имя породившего ее. Я, Длань, Уста и Чресла Хуммера, говорю с тобой…
Элиен так и думал. Не дожидаясь продолжения, он выхватил меч и, прокрутив его в великолепном “жернове”, снес говорящую голову. Еще с утра она принадлежала Кавессару, а теперь извольте видеть, милостивый гиазир, – уста и все такое Хуммера.
Обезглавленное тело медленно завалилось навзничь.
“Что я скажу, Кавессар, твоему отцу?” – горько подумал Элиен.
Сын Тремгора перевернул тело.
Да, он так и думал. Лучший в северных землях доспех был разодран, как пергамент. Края обугленных ребер. Изуродованные легкие. В чьих руках теперь твое сердце, Кавессар?

* * *

Когда на могилу Кавессара был положен последний ломоть дерна, Элиен поднялся с колен и, прошептав посмертное заклинание Гаиллириса, поцеловал свой меч. Он не чувствовал страха. Мерзкие птицечеловеки могли появиться в любой миг, но Элиен не думал о них.
Он помедлил еще немного и уже собрался тронуться в путь, как еловые лапы за его спиной расступились и слабый голос воззвал к нему. Элиен без страха обернулся – если б его хотели убить, это можно было бы сделать, не вдаваясь в беседы.
– Я шла по твоим следам, чтобы попрощаться, – сказала Гаэт.
Платье изодрано, на виске запеклась кровь. Ногти на длинных тонких пальцах сорваны, правое плечо рассечено. Остатки одежды насквозь мокры. Сквозь тонкую ткань белеет прекрасное тело.
“Жива! Она оказалась удачливее всех моих воинов – кажется, пока только ей одной удалось переплыть Сагреалу”.
– Я не могу говорить долго. Я почти мертва…
Элиен не мог понять, какая из ее ран может служить поводом для разговоров о смерти. Все, что он видит перед собой, в общем‑то царапины.
– Говори же!
– Я ухожу в мир мертвых, но я не хочу расставаться с тобой.
Элиен обнял лебединую шею девушки и погладил ее волнистые цвета воронова крыла волосы.
– Не говори глупостей, Гаэт. Тебе нечего спешить в мир мертвых. Мы вместе вернемся в Харрену.
Бескровные, белые губы Гаэт казались запорошенными мелом. Ее дыхание было тяжелым и прерывистым. Каждое слово давалось ей с величайшим трудом.
– Не время думать о Харрене… Гаэт сняла с руки браслет из черных камней и протянула его Элиену, знаком призвав его к молчанию.
– Возьми эту вещь. Если ты действительно хочешь, чтобы Гаэт пришла, надень браслет на запястье глянувшейся тебе женщины. И Гаэт придет к тебе на всю ночь, такую же ночь, как та, что предваряла сегодняшний день. Исполненный смерти…
Элиен принял браслет и обнял девушку. Он целовал ее перепачканные глиной руки, окровавленные плечи. Он шептал ей слова, на которые, как полагал еще вчера, вообще не был способен. Он превозносил ее, он славил ее, он восхищался ею. Он закрыл глаза, прижавшись лицом к ее груди. Но он не услышал стука сердца.
Элиен посмотрел в ее искаженное мукой лицо. Глаза Гаэт были закрыты, уста безмолвны. Элиен отпрянул назад. Девушка упала к его ногам.
Сын Тремгора смотрел на нее, овеваемую ледяным ветром смерти, и не скоро понял, что же произошло.
В спине девушки торчал неприметный обломок стрелы, едва выступающий из‑под кожи. Рана не была свежей. Кровь уже успела свернуться, образовав вокруг раны подобие земляного вала.
Сам не понимая зачем, Элиен попробовал вытащить стрелу, уцепившись за торчащий край древка. Пальцы соскальзывали и срывались. Из‑под ногтей выступила кровь.
На бескровное лицо той, что звалась Гаэт, упала слеза.
Погони все не было.

ПУТИ ЗВЕЗДНОРОЖДЕННЫХ 

Большое Междуречье, Варнаг 

Великая Мать Тайа‑Ароан озарила его рождение, но тогда он не знал этого.
Детство он провел в темной лачуге, прилепившейся к варнагским тесаным стенам. Он помогал отцу‑старьевщику разыскивать и починять всякую рухлядь. Они подолгу скитались по лесам, которыми сплошь покрыто Большое Междуречье, не брезгуя ни одной находкой, а потом возвращались в свою лачугу и разбирались с добычей.
Заржавленные шишаки, отысканные среди болот, редко возвращались к былой молодости. Битые горшки, даже и склеенные рыбьим клеем, протекали и мерзко смердели. За украденную из древнего кургана золотую сережку могли утопить по обвинению в колдовстве.
Впрочем, золотые серьги в курганах, похоже, давно перевелись, ожерелье или диковинный кривой меч разыскать удавалось редко, а за горшки платили смехотворные гроши. К тому же какой‑нибудь веселый вельможа из царского дворца мог спьяну расколотить уродливый горшок на голове незадачливого торговца. А потом отец, злой и упитый вонючей брагой, колотил на голове сына все, что попадалось под руку.
Семью его соседи не любили, но побаивались. Его деда, Октанга Сарома, казнили как колдуна с нечистым глазом.
Обвинение было вполне доказательным. За умеренную мзду от мужа‑ревнивца Саром мог поугасить любовный пыл неверной жены, за десять золотых от торговца мехами напустить тьму моли в амбары конкурента, а за так, для своего удовольствия, приворожить к себе и без того податливую девицу.
Разжилось его семейство тогда вполне неплохо, множество незаконных детей Сарома разгуливало по всему Варнагу, а сам он сделал себе вполне законного наследника, Октанга Парса. Когда Парсу исполнилось одиннадцать лет, на Сарома наконец донес варанский вольный торговец, у которого в одну ночь напрочь выдохлись сто пятьдесят запечатанных бочек первосортного гортело. Саром с камнем на шее отправился кормить пиявок, его имущество конфисковали в пользу казны, но дурная слава осталась.
Парс вырос. Его жена родила сына, которому дали зловещее имя Урайн. Дела шли паршиво, а потом пошли совсем плохо.

Глава 2
ЛАСАР

562 г ., Пятый день месяца Белхаоль 

Сын Тремгора спешился. Его прежний жеребец навеки остался на правом берегу Сагреалы, а этот, чудом спасшийся с поля боя, пристал к нему на следующий день после сражения.
Коня звали Крум, и он когда‑то принадлежал Фарамме. Но грютский уллар погиб, защищая Элиена, и вот теперь его конь жестоким напоминанием о поражении вышагивает рядом.
Под покровом ночи, словно вор или опальный сановник, крался Элиен самыми темными улицами Ласара. Таков удел проигравших. Позор воровской ночи становится уделом всех потерпевших поражение. Победители возвращаются домой в полдень, под бравурный грохот барабанов, окруженные всеобщим ликованием, чеканя шаг по россыпям лепестков и серебряной мелочи, что вдосталь сыплется из триумфальных колесниц.
Элиен распахнул дверь капища Гаиллириса. Знакомые своды. Знакомые фрески на стенах. Жертвенник. Темный силуэт у огня.
– Кто там? – встревоженный голос.
Элиен знал этот голос с младенчества. Сегэллак. Старший жрец Гаиллириса. Отец Кавессара. Хромой на одну ногу воин, поэт, мудрец.
Элиен хотел и не хотел встречи с ним. Презрение Сегэллака было ему тяжелее презрения целого города. Но Элиен все‑таки пришел к нему. Он искал презрения.
Минута узнавания. Сегэллак молчит. Конечно, он обо всем знает. И о поражении, и о гибели войска. Но в его взгляде нет осуждения. Только сострадание и твердая решимость не склоняться перед судьбой. Таким бледным Элиен не видел его никогда.
На Сегэллаке были белые одеяния, в которых жрец проводил часы Ночного Бдения. Он поддерживал огонь перед жертвенником. Он не спал.
– Убей меня, учитель. Я проиграл битву, – мертвым низким голосом сказал сын Тремгора.
Сегэллак неподвижен. Элиен подходит к нему и, преклонив колени, подает ему свой меч рукоятью вперед. С незапамятных времен в Харрене это означает одно: готовность принять смерть из рук наставника.
Сегэллак по‑прежнему неподвижен.
– Нет, Элиен. Нет, – качает головой Сегэллак, отводя руку Элиена.
Он отворачивается к огню. Его лицо скорее напоминает маску скорби. В походе погиб его сын. Он сам погиб бы в этом походе, если бы не был столь стар. Жить остался Элиен, чье лицо в свете пламени похоже на другую маску – ту, что кладут в саркофаг вместе с мертвым.
– Садись. – Сегэллак указывает на ковры, разложенные подле жертвенного огня.
Элиен послушен. Ученик послушен учителю, рассудок – воле, жертва – палачу. Элиен ждет смерти, которую он заслужил по праву.
– Род Акретов никогда не знал слабости. И ты, Элиен, не трус, – медленно и отчетливо, почти по слогам произносит Сегэллак. – Среди харренских воинов не было предателей и слабаков. Их не было и в твоем войске. А гервериты никогда не знали ратного искусства, и их цари не отваживались и близко подойти к Сагреале.
Элиен сдержанно кивнул и решился перебить своего учителя:
– И именно потому я не могу понять, откуда их воины набрались храбрости, откуда взялись у них такие мощные луки и, главное, неуязвимые люди‑птицы. Ты ведь не знаешь, учитель…
– Знаю, Элиен. Гаиллирис открыл мне случившееся в своем бесчувственном первопричинном пламени.
Взгляд Элиена утонул в оранжевых листьях огня. Впервые в жизни он задумался о смысле огненного служения и ощутил нечто вроде сожаления. Девять лет прошло с тех пор, как он стал помощником Сегэллака, младшим жрецом. Уже пять лет он – Белый Кузнец Гаиллириса.
Но все это время он не чувствовал огня, не понимал его стихии. Он был чересчур умен, чтобы верить, и относился к своим обязанностям как к пустому ритуалу. Никогда он не видел в огне событий далеких и близких, никогда не получал знамений, и даже сон на Сагреале его гордыня истолковала превратно.
– Я видел, как ты спасся, и видел, как погиб мой сын, да произрастет стройной сосной семя его души в Святой Земле Трем! – продолжал Сегэллак. – Я видел все.
– Я больше не могу терпеть, Сегэллак. Убей меня. Сегэллак убрал со лба седую прядь и положил руку на плечо Элиена.
– Если я убью тебя, – совсем тихо сказал Сегэллак, – Урайн будет доволен.
Конечно же слова Сегэллака были истиной. Шет окс Лагин по‑прежнему остается в плену у Октанга Урайна, гибель войска на Сагреале осталась неотмщенной, гервериты торжествуют победу, Харренский Союз посрамлен. Смерть Элиена ничего не исправит, только усугубит и без того тяжелое положение Харрены.
– А я не хочу, чтобы Урайн был доволен, – продолжал Сегэллак. Пламя жертвенника, приобретшее цвет облаков на закате, взметнулось к потолку, облобызав кедровые балки. – Я не хочу, чтобы все было так. Я не хочу твоей смерти. Победа и поражение всегда идут рука об руку. Нельзя думать, что бывает одно без другого. Ты можешь победить!
Голос Сегэллака грохотал под сводами капища, невидимый ветер раздувал его длиннополые одеяния. Элиен встал и подошел к учителю, простирающему руку над жертвенным огнем.
– Что мне теперь делать? – тихо спросил Элиен.
Перед его мысленным взором проносились видения, смутно различимые сквозь Туман Фратана. Правый берег Сагреалы, усеянный трупами павших, кони со вспоротыми животами, обуглившиеся палатки, Славное Знамя в истоптанной траве. Набухшие почки, забрызганные кровью. Мертвец с выжженным сердцем, предлагающий ему власть над Сармонтазарой. Белые губы Гаэт.
– Ты пойдешь в Таргон, к Эллату. Расскажешь ему обо всем. Мудрый Пес Харрены поможет тебе.
С этими словами Сегэллак наклонился, поднял меч и подал его Элиену.
– Ты выковал его год назад. Даже черная сила, которой полны Воины Хуммера, не смогла сломить его. Верни его ножнам и иди. Ему не суждено обратиться против своего хозяина.
Сын Тремгора вышел из капища. У ворот его ждал неотступный Крум. Элиен с теплотой заглянул ему в глаза.
– Хорошая животина, умная, – сказал он ласково. – А твой новый хозяин дурак. Умереть хотел. Кто б тебя после этого кормил, а?

ПУТИ ЗВЕЗДНОРОЖДЕННЫХ 

571 г ., Двадцать первый день месяца Белхаолъ 

В ласарском порту стоит неумолчный гомон. Только что в него вошли пять больших варанских галер, и теперь они одна за другой швартуются у главного причала. Восторженные вопли чаек, грохот якорных цепей, скрип уключин.
С галер сходят степенные варанские воины, и вместе с ними на причалы вырываются засидевшиеся за время путешествия мальчики. Сотня отпрысков лучших семей со всего Варана вмиг захватывает причалы, улюлюкает, задирается друг к другу.
По заведенному обычаю к ним выходят представители всех городов Союза, выходит Кавессар, выходит почтенный Сегэллак и его воспитанники.
Двенадцатилетний Элиен среди них. Почти двенадцатилетний. Элиен знает – да, Сегэллак объяснял это тридцать три раза, – что Харрену и Варан связывают узы древнего родства, что многие из городов побережья были некогда основаны варанскими колонистами, что дружба двух народов и во дни мира, и во дни войны служит предметом зависти для всей Сармонтазары и что завтра будет положено начало новому поколению Братьев по Слову. Он знает все это, но сейчас варанцы для него – неведомые чужаки, а с чужаками надо держать ухо востро.
Элиен испытующе глядит на галдящую варанскую братию, на драконьи пасти галер, на непонятные надписи, выведенные вдоль их невысоких бортов. Три года учил своих воспитанников Сегэллак варанскому языку, теперь они немножко умеют 6олтать и несколько лучше – читать, но знакомые буквы на бортах галер не складываются в привычные слова.
От этих надписей веет тайнами седой древности, когда мир был исполнен магических сил и одним словом можно было остановить стотысячное войско. Но сейчас – так учил Элиена Сегэллак – все это ушло в прошлое и не вернется никогда.
Среди всех мальчиков выделяется один – более спокойный, более сдержанный, с таким же задумчивым и отрешенным взглядом, как и у самого Элиена. Вот, вот он – его достойный противник в завтрашних состязаниях.
Не долго думая и не спрашивая разрешения у своего учителя, Элиен подходит к нему и, с силой хлопнув по плечу, говорит, с трудом сочетая слова сложного варанского языка:
– Мое имя Элиен. Назови свое. Тот исподлобья глядит на задиристого ласарца и наконец отвечает с расстановкой:
– Шет окс Лагин.
– Я запомню его завтра, – кивает Элиен и, страшно собой довольный – очень здорово он поговорил с этим варанским выскочкой! – возвращается к наставнику и остальным.
– Я вижу, ты уже разыскал своего Брата по Слову, – улыбается Сегэллак.
– Брата? – Элиен искренне удивлен. – Этот варанский поц станет моим братом?! Но ведь все решается жеребьевкой!
– Человеческая воля сильнее жребия. А за “поца”, о змееязыкий Элиен, ты сегодня вечером десять лишних раз проведешь бой с моей тенью.
О ужас! В этот момент он жалеет, что не завязал с утра узлом свой непокорный язык.

577 г ., Двадцать второй день месяца Белхаоль 

Состязания удались на славу.
Они бежали традиционную дистанцию – вокруг стен ласарской цитадели, – и Элиен пришел вторым, а Шет окс Лагин первым, и с отставанием на добрых десять шагов за ними прибежали все остальные.
Они метали копья – и копье Элиена на полнаконечника опередило копье Шета окс Лагина, а далеко за ними воткнулись в землю сто девяносто восемь копий других участников состязаний.
Они переплывали ласарскую гавань – и только им двоим, Элиену и Шету окс Лагину, хватило сил достичь Маяка Айланга. Остальные сдались, и их подобрали лодки смотрителей состязаний. Трое упрямцев утонули.
Они были лучшими. Но двум победителям нет места на одних состязаниях. Поэтому им предстоял поединок, который решит все. Дрались при полном вооружении, которое каждый был волен выбирать себе сам. Элиен предпочел легкий таркитский меч для левой руки, длинный харренский – для правой. Шет окс Лагин – секиру на удлиненном древке, и все.
Естественно, оружие было совершенно тупым, их тела надежно защищались плотными кожаными доспехами с овчинным подбоем, на головах были шлемы с решетчатыми забралами. И все же это был настоящий бой. Помимо крепких ушибов, можно было заработать и перебитую ключицу, и сломанную ногу, и – если совсем уж не повезет – свернутую шею.
Правила были просты: делать что угодно, как если бы против тебя вышел заклятый враг. Проигрывает тот, кто признает чужую победу, подняв забрало, либо тот, кто хотя бы одной ногой выступит за пределы круга, в котором происходит поединок.
Они вошли в круг под одобрительный свист зрителей и стали друг напротив друга, крепко расставив ноги. Шет окс Лагин едва заметно улыбнулся Элиену уголком рта. Элиен ответил сдержанным поклоном.
Пропели сигнальные трубы. Опустились забрала. Энно!
Секира в руках окс Лагина оказалась страшным оружием. С виду более коренастый и более закрепощенный, чем Элиен, он имел неимоверно подвижные и гибкие руки. Может быть, только наставник Элиена, Сегэллак, умел управляться с шестом столь же виртуозно.
Но Элиен тоже был на кое‑что способен. Ловко уклоняясь от гудящего бражником древка и посвистывающих полукружий металла, он искал слабины, чтобы подобраться к Шету поближе. Прежде чем ему это удалось, он получил по ногам так, что, не успей он, упав, откатиться в сторону, быть ему оглушенным ударом по голове и вышвырнутым за пределы круга.
Вскоре Элиен ошибся еще раз, заработал прямой тычок в солнечное сплетение и был опрокинут на спину.. Голова его оказалась за пределами круга. Но когда Шет окс Лагин вознамерился нанести ему удар в пах и тем самым окончательно подавить его волю к сопротивлению, сын Тремгора, молниеносно сделав стойку на голове, выпрыгнул из этого положения и, продолжая заваливаться вперед, ударил своего противника мечом в Горло.
Безусловно, не будь оружие затупленным, варанец погиб бы мгновенно, но даже этого ему хватило, чтобы на время потерять дыхание. А без дыхания нет жизни, нет боя. Элиен подскочил к ошарашенному Шету вплотную, сорвал с него шлем и с победным кличем швырнул его к стопам своего наставника Сегэллака. Зрители ответили ему восторженным гулом.
Однако оказалось, что Элиен принес в жертву зрелищности свою победу. Потому что поднять свое забрало должен был Шет окс Лагин собственноручно – тогда ему сразу засчитали бы поражение.
Элиену все равно требовалось теперь выбить из варанца мольбу о пощаде. Но Шет не предоставил ему такой возможности.
Глотнувший свежего воздуха, Шет подсек ему ноги, опрокинул на землю и, взяв его голову в захват “корень сосны обживает скалистое побережье”, прошипел:
– Сдавайся, северянин…
Элиен несколько раз предпринял отчаянные попытки освободиться, но они привели лишь к тому, что Шет сильным ударом ноги выбил у него меч и усилил хватку. Но сдаваться необузданный сын Тремгора все равно не собирался.
– Меня можно убить, но нельзя одолеть, – прохрипел он в ответ, охваченный самоубийственным упрямством. Уж очень хороши были слова Эррихпы Древнего!
– Сдавайся, иначе умрешь.
В глазах Элиена уже расплывались малиновые круги, в ушах гудели галерные колокола, но он продолжал упорствовать:
– Сдавайся ты, варанец.
Тогда Шет окс Лагин рассмеялся и отпустил Элиена.
– Сдаюсь, – сказал он, выходя за пределы круга. Недоумевающие зрители притихли. Сын Тремгора был признан победителем состязаний и увенчан вересковым венком. По правилам ему принадлежала честь самому выбрать себе Брата по Слову. За остальных должен был решать жребий.
Элиен, не колеблясь, указал на Шета окс Лагина.

566 г ., лето, Лон‑Меар 

Солнце только что рассеяло мглу над болотами, когда Урайн и его отец подошли вплотную к Сумеречному Лесу. Сумеречный Лес начинался там, где Орис и Киад близко подходят друг к другу и образуют Малое Междуречье, на языке герверитов – Лон‑Меар.
Место это у герверитов считалось проклятым, и оно действительно было проклятым. Немногие отваживались войти в колеблющийся туман Лон‑Меара, и никому не случалось оттуда выйти. Только беспросветная нужда и обволакивающая мозг багрово‑золотистым туманом алчность толкнули Парса в зыбкую пасть Лон‑Меара.
Еще в молодости он слышал от одного болтливого северянина страшные и манящие россказни о Малом Междуречье, которые тот якобы, в свою очередь, вычитал в каменных недрах Башни Оно. В Лон‑Меаре, дескать, возвышался в незапамятные времена Град Того, Кого Хуммер Лишил Значений, а потом, как обычно, все небывалое могущество пало в прах и от него ничего не осталось.
Парс не верил ни в древние письмена в Башне, ни в существование самой Башни, ни уж тем более в Того, Кого И Так Далее, он вообще не верил ни во что, кроме денег, и именно поэтому все‑таки решился сейчас, уже на склоне своих лет, идти в Лон‑Меар. Что бы там ни был за Град, а золотишко‑то в руинах, может, и разыщется.
Сумеречный Лес почти не отличался от обычного. Деревья. Трава. Но кругом стояла полная тишина, какой никогда не бывает в летнем лесу. Не считая этого, все было даже лучше, чем в предыдущие три дня, потому что болота кончились, и Парс с сыном ступили на твердую землю.
Они пошли вперед. Парс все время держался за рукоять длинного грютского кинжала, которому когда‑то давно возвратил прежний блеск долгой и кропотливой возней с соком бузины, молоками налима и мелким просеянным песком. Урайн волок на себе всю путевую поклажу, недобро косился на отца, но почему‑то совершенно не боялся. Тогда в нем впервые зародилось чувство, что он находится там, где должен, и делает то, во имя чего рожден.
В первый день им не повстречалось ничего интересного. Они шли и шли, а кругом был все тот же умиротворенный тишиной лес, под ногами была все та же трава, солнце неспешно совершало свой путь над их головами. С востока на запад.
Ночь прошла спокойно.
На второй день им тоже не открылось ничего интересного. Ничего, если не считать скелета, очень старого скелета. Одежда на костях давно истлела, и только насквозь проржавленный полуторный меч в сгнивших ножнах выдавал в незнакомце человека из просвещенного народа, а не дикого лесного крикуна.
При нем не было ничего способного удовлетворить алчность герверита. Сплюнув на лысый ощеренный череп, Парс бросил: “Идем”.
Все было по‑прежнему. Они шли с севера на юг, солнце – с востока на запад.
Ночь прошла спокойно, точно так же, как и следующие восемь ночей.
У Парса не было с собой карты, да и не существовало в мире карт Сумеречного Леса. Но он был опытным ходоком, много говорил с варанцами, плававшими по Киаду мимо Лон‑Меара, и знал, что они уже давно должны были выйти к месту слияния Ориса с Киадом.
Давно – это три дневных перехода назад. Вода в их флягах закончилась, они собирали росу с листьев. Запасы пищи подходили к концу, а поживиться в этом безжизненном лесу было решительно нечем. Здесь не было ни зверей, ни птиц, ни съедобных грибов, ни ягод – ничего.
На десятый день они набрели на очень старый скелет, одежда на котором давно истлела, и только заржавленный контур полуторного меча в сгнивших ножнах выдавал в нем человека из просвещенного народа. На его черепе отвратительным желтоватым пятном засох чужой плевок.
Стояла изумительная ясная погода, свойственная венцу лета. Парс, въздев глаза к полуденному солнцу, хрипло прорычал:
– Когда‑нибудь я доберусь до тебя, желтый обманщик, ведущий кругами! И тогда я сожру тебя, как лепешку с сыром!
Урайн неодобрительно нахмурился. “Старик совсем выжил из ума”, – подумал он, косясь на рукоять грютского кинжала у пояса отца.
Пищи оставалось совсем немного. Доели последний ломоть вяленого мяса, закусили пригоршней сушеных ягод боярышника и снова пошли. На этот раз – на север, надеясь покинуть Сумеречный Лес прежде, чем голод превратит их тела в дряхлую ветошь.
Второй круг оказался значительно меньше первого. Заночевать им пришлось неподалеку от все того же истлевшего кладоискателя, пролежавшего в этом пустом лесу по меньшей мере пять столетий.
Очень хотелось пить, но воды не было ни капли. Царила невероятная сушь, и они удовлетворились тем, что пожевали горькие листья вязов.
Облегчения это не принесло. Они легли спать. Парс все еще не терял надежды выбраться из Лон‑Меара, но его более дальновидный сын уже понимал, что Лес жаждет жертвы.
Во втором часу пополуночи, когда Парс тихонько подвывал во сне от мучивших его кошмаров, Урайн неслышной лаской подкрался к отцу, извлек из его ножен грютский кинжал и одним не лишенным изящества движением вспорол ему горло.
Урайн припал губами к свежей ране и пил кровь, пока не почувствовал, что голод и жажда отступили, сменившись сладким дурманом и приятным теплом, разлившимся по всем закоулкам его уставшего тела. Потом он заснул глубоким и безмятежным сном.

566 г ., Пятый день месяца Эдар 

Урайн вышел из Лон‑Меара круглым сиротой. Но теперь он знал, в чем смысл его существования, он знал правду о своем избранничестве. Великая Мать Тайа‑Ароан пометила его чело своей багровой печатью. Только благодаря этому он допущен к своему новому знанию и оставлен жить. Жить волею Хуммера и во имя воплощения воли Хуммера.
Из Лон‑Меара вышел отнюдь не шестнадцатилетний подросток, еще не сбривший своей первой бороды. Сумеречную Черту переступил тридцатилетний человек в темно‑пурпурном плаще.
Его единственное ухо украшала серьга с ярко‑зеленым камнем. Он был перепоясан мечом в дорогих, но строгих ножнах из черненого серебра без резных украшений и каменьев. Его глаза, утратившие постоянство цвета, переливались всеми оттенками серого, зеленого и голубого. Временами в них проскальзывали сапфировые искры и росчерки потустороннего багрянца.
Второе ухо Урайн оставил в залог Хуммеру. Оно продолжало слышать, слышать древний язык, слова которого смертельно опасны для любого из живущих. Но чтобы самому заговорить на нем, Звезднорожденный должен постичь многое.
На раздавшихся вширь плечах Урайна болтались две переметные сумы. Урайн шел через подмерзшее болото, на его непокрытую голову падали первые колючие снежинки, но он не чувствовал холода, ибо отныне в его жилах бушевало ледяное пламя.
А другое, яркое и горячее, пламя в это время возносилось к небесам над капищем Гаиллириса в Ласаре. Второй Звезднорожденный поклонился старшему жрецу и, приняв из его рук кубок, полный до краев Медом Поэзии, испил веселящий напиток до последней капли.

Глава 3
ЭЛЛАТ

562 г ., Тринадцатый день месяца Белхаоль 

Эллат был фигурой легендарной. За три десятка лет, которые успели пройти со времен битвы на Истаргери‑нимских холмах, об Эллате успели сочинить много разного, и никто не брался отделить правду ото лжи. Даже отец Элиена, знавший Эллата лично, никогда не рассказывал о нем. А когда начинали говорить другие, замолкал, хмурился и под любым предлогом покидал болтливую компанию.
Поэтому Элиен честно отдавал себе отчет в том, что не знает об Эллате ничего. Ничего, кроме общеизвестного.
Когда казалось, что весь мир будет растоптан грюта‑ми Эстарты, Эллат появился из ниоткуда и был поставлен Советом Союза во главе харренского войска. Почему? Об этом судили все, и никто не говорил правды.
Эллат сокрушил Эстарту и навязал грютам жесткий Нелеотский договор. Как? История Ре‑тарской войны об этом умалчивает.
Эллат был единогласно избран сотинальмом – главой Харренского Союза. Совет утвердил за Эллатом Знаки
Сотинальма и титул Мудрого Пса Харрены пожизненно. За что? Было за что.
И несмотря на то, что Эллат был почетным правителем Харрены, он уже много лет вел жизнь затворника, и едва ли можно было найти хоть одного счастливца, добившегося приема у Мудрого Пса Харрены.

* * *

Элиен уже довольно долго блуждал по кривым таргонским улицам, обдумывая предстоящую встречу и не очень‑то надеясь на ее успех. Наконец он выругал себя за трусость и, завидев двух стражей у ворот в белокаменной стене, подъехал к ним.
– Я ищу дом гиазира Эллата.
– Вы, гиазир, можете видеть его прямо сейчас. – Тот, что был постарше, указал себе за спину, где над оградой шумела буйная зелень садов. – Вот он.
Сын Тремгора хмыкнул. Три часа бесцельных блужданий по незнакомому городу привели его прямо к воротам Эллата. Это не может быть случайностью.
– Я Элиен, сын Тремгора из Ласара. Мой учитель Сегэллак направил меня к Мудрому Псу Харрены за советом. Когда я могу получить его?
– Прямо сейчас, – ответил страж.
Сын Тремгора не сомневался, что такой ответ на подобные вопросы стражу приходится давать первый раз в жизни.
Все выглядело так, словно Элиена здесь ждали. Уж очень быстро один страж принял от него поводья Крума, а второй провел его по изысканным дорожкам сада к беседке, где Эллат наслаждался покоем и праздностью.
Эллат как будто вовсе не замечал Элиена. Он сидел на скамье, укрытой покрывалом из беличьих шкурок, и всматривался в биение струй рукотворного фонтана.
Элиен вступил в беседку, произнося слова приветствия. Но не успел он дойти до “…из рода Акретов”, как Эллат преобразился. Беличье покрывало слетело на землю. Мудрый Пес Харрены поднялся в полный рост. В его руках сверкал длинный меч.
Элиен почувствовал жар обжигающего взгляда пронзительных черных глаз Эллата. В этом взгляде не было злости. Сила и уверенность. Спокойствие и неколебимая мощь. Молодая удаль и мальчишеское любопытство.
Элиен невольно отступил на шаг, продолжая завороженно всматриваться в южную ночь Эллатовых глаз.
Первым, что услышал Элиен от Эллата, было короткое “защищайся”.
Мудрый Пес Харрены не шутил. Это сын Тремгора понял сразу же и проворно извлек свой клинок из ножен.
Позволив себе мимолетную улыбку, Эллат прочертил мечом в воздухе знак Тета. Но это не было приглашением к бескровному поединку, да и возможен ли он с боевым оружием – поющим, чтобы убивать? Этот знак – шестилучевая звезда – приглашал к смерти.
Элиена переполнили гордость и страх. Гордость, что он может принять смерть от сотинальма Харрены, и страх, что сам сотинальм Харрены сейчас примет смерть из его, Элиена, рук.
Клинок Эллата устремился к его груди в змеином выпаде. Элиен отпрыгнул.
Эллат шел на него, и воздух кипел от бесконечного “водоворота смерти”, в котором, сливаясь в два сверкающих колеса, бушевал его клинок.
Уклоняясь, Элиен остался без левой половины полотнища своего плаща. Сделал привычный глубокий выпад. Еще один. Эллат, извернувшись лаской, уклонился.
Несмотря на свои годы, Эллат был удивительно ловок и подвижен. Ни один из ударов Элиена не достигал цели, в то время как его собственный плащ был уже разрезан на три изумрудные тряпицы, лежащие на земле.
“Так старикан скоро меня до костей разденет”, – восхищенно отметил Элиен. Этого ему вовсе не хотелось.
Он бросился Эллату под ноги, вспоминая уроки, данные Сегэллаком. Эллат перепрыгнул через устремленный от земли вверх клинок Элиена, словно разом сбросив со своих плеч пять‑шесть десятков лет.
Но за спиной Эллата в полный рост поднялся уже не тот Элиен, который подошел к его беседке, робко бормоча слова приветствия. Сыну Тремгора, как и Эллату, стало не до шуток. Он, что ли, этот восьмидесятилетний Эллат‑попрыгунчик, пойдет освобождать Шета?
Элиен встал на Путь Воина и был готов идти по нему до конца. На затылок Эллата рушился гибельный удар, который должен был решить судьбу поединка отнюдь не в пользу Мудрого Пса Харрены. Но на его пути с молниеносной быстротой оказался меч Эллата, которому приемы Элиена были не в новинку. Сегэллак, наставник Элиена, и правая рука Эллата в Ре‑тарской войне, фехтовал точно так же.
Два клинка встретились. Фонтаны искр, заметных даже при ярком солнце, брызнули во все стороны.
И словно лопнули струны, натянутые между землей и небом. Издав оглушительный звон, клинки разлетелись вдребезги.
Кровавый туман, застилавший мозг Элиена, рассеялся мгновенно. Он бросил расколотый меч на землю и опустился на колени перед Мудрым Псом Харрены. Элиен почтительно взял руку Эллата и приложил ее к своей правой скуле.
– Прости, Мудрый Пес Харрены. Путь Воина вел меня, и я ничего не мог сделать. Я хотел твоей смерти.
Эллат, чье изрезанное тлубокими морщинами лицо расцвело неожиданной улыбкой, отер пот со лба, переводя дыхание.
– Встань. Элиен повиновался.
– Я тоже хотел твоей смерти, сын Тремгора. И если бы ты оказался не тем, за кого себя выдаешь, ты был бы уже мертв. Но и ты убил бы меня, не будь я тем, кем некогда назван. Мы узнали друг друга. Но главное, я увидел в твоем оружии силу, которую давно надеялся найти. Скажи, откуда у тебя такой меч?
– Я выковал его год назад. Эллат, казалось, был изумлен.
– Ты? – переспросил он.
– Да.
Эллат промолчал. Наконец он сказал:
– Хорошо. Теперь отдыхай. Мы встретимся на закате на этом же месте.
Из ниоткуда перед ними вырос тот самый страж, который совсем недавно и, кажется, так давно – до поединка – был проводником Элиена по саду расходящихся тропок.
– Устрой юношу в гостевых покоях, – распорядился Эллат и снова занял свое место на беличьих покрывалах, словно ничего не произошло.
Элиен учтиво поклонился и, памятуя о том, что болтливость в таких ситуациях отнюдь не является достоинством воина, последовал за стражем, бросив беглый взгляд на остатки своего щегольского плаща и обломки оружия. Кто соберет их?

* * *

Лучи заходящего солнца пронизывали сад, сообщая ему несколько странную перспективу. Деревья, лужайки и клумбы выглядели совершенно иначе, чем утром, и Элиен не мог отделаться от ощущения, что идет куда‑то не туда, хотя это и противоречило всем доводам рассудка.
Сад перед закатом был совсем не таков, как утром. Может быть, и сам Эллат, его хозяин, переменился?
Страж оставил его на том же месте, что и утром. Элиен нашел это предлогом к тому, чтобы пойти не торопясь и получить от созерцания сада как можно больше удовольствия.
– Элиен? – спросил Эллат, не оборачиваясь.
– Это я, милостивый гиазир Эллат.
Дождавшись приглашения, Элиен сел у ног Мудрого Пса Харрены, ожидая слов, которые должны решить его судьбу. Выдержав внушительную паузу, Эллат наконец начал:
– Год назад, Элиен, я зарыл в стороне от второй аллеи плод итского каштана. Я обнес это место камнями, и самая красивая из моих рабынь поливала плод, схоронившийся в тучной земле моего сада, молоком трехлетней ослицы. Итский каштан – дерево, которое очень нравится мне. В нем сила двухсотлетнего дуба, щедрость яблони и изящество ивы. Я думал вырастить из этого плода могучее дерево на радость себе и своим правнукам и не жалел сил, ухаживая за ним.
Эллат замолчал, вглядываясь в даль, где исчезал за тучами малиновый диск дневного светила. Элиен был неподвижен, пытаясь отыскать в словах Эллата потаенный смысл, и досадовал оттого, что был не в силах его найти.
– Но, – продолжал Эллат, – счастье отвернулось от меня. Чем больше стараний прикладывал я к тому, чтобы взрастить побег любимого дерева, тем больше разочарований мне приносила судьба. Над землей, заботливо взрыхляемой ежедневно, не появилось ни единого листика.
– Это случается, милостивый гиазир Эллат, это случается, – подтвердил Элиен, чтобы Эллат не подумал, что его гость не желает относиться к сказанному им с должной серьезностью. Сыну Тремгора начинало казаться, что Эллат расплатился за юношескую молодость тела совершеннейшим старческим маразмом.
– Я потерял интерес к мысли вырастить итский каштан прошлой осенью и больше не навещал то место близ второй аллеи. Но не так давно – в месяце Эсон – я случайно забрел туда безо всякой надежды на успех своих трудов. Что же я там увидел, ты, случайно, не догадываешься?
– Нет, – искренне ответил Элиен. – Неужели росток каштана?
Эллат смотрел на него или скорее сквозь него с легким укором. “Кому, как не тебе, об этом знать!” – читалось в его взгляде. Элиен был растерян и заинтригован. Он ждал ответа. И ответ последовал:
– Нет, не каштана. Там, за оградой, вскормленный молоком и взлелеянный моими руками, красовался побег герверитского вяза.
Элиен вздернул брови.
– Мне известно о твоем поражении при Сагреале. – Эллат, не давая Элиену опомниться, продолжал свой рассказ. – Твое войско было отменным, и ты не сделал ошибки. Однако твое поражение было закономерным. Если бы ты взглянул на тот побег вяза, ты сразу бы понял все. Октанг Урайн, властелин Земли Герва, Земли Вязов, стал новым служителем Хуммера, и многие силы мира теперь покорны ему. Вот почему твое поражение было предопределено. Нельзя сразить Воинов Хуммера в честном бою. Не может быть честного боя. Началась эпоха Третьего Вздоха Хуммера.
На сад опускались сумерки. Прохладный ветер делал беседку неуютной и чужой. Элиен был бы рад оставить это место, но Эллат, похоже, вовсе не собирался уходить. Похоже, все, что должно быть сказано, будет сказано именно здесь. В саду, поглощаемом сумерками.
Элиен задал тот же вопрос, который совсем недавно задавал Сегэллаку:
– Что я должен делать?
Эллат протянул ему свои пустые ножны.
– Вновь наполни вот это. Но помни: когда твоя рука впервые прикоснется к ножнам, отказаться ты уже не сможешь. Если ты восстановишь меч, треть мироздания восстанет на дыбы, ибо именно столько земель и небес сейчас проницаемы волею Хуммера. Стихии будут против тебя!
“Отказываться?” – Элиен не понимал, какой отказ может последовать с его стороны. Он не собирался отказываться. Он не знал, как можно отказать сотинальму.
Элиен бережно принял ножны. Эллат удовлетворенно кивнул:
– А теперь иди. В моей кузнице уже все готово.

* * *

Ночь с тринадцатого на четырнадцатый день месяца Белхаоля была ночью поклонения Гаиллирису – покровителю Харрены. Элиен, к своему стыду, напрочь забыл об этом. Эллат освежил его память.
Кузница была невелика. В ней Элиена ждала чаша с Медом Поэзии, пышущий жаром горн и двое помощников, в которых сын Тремгора не без удивления признал утренних стражей. Обломки мечей – его и Эллата – были бережно разложены на алом шелковом полотнище.
“Что со всем этим делать?” – растерянно подумал Элиен, осматривая стальные осколки. Он никогда не переплавлял два старых меча в один новый. Любой кузнец, предложи ему подмастерье такую работу, надает ему увесистых тумаков и прогонит в красильщики тканей.
Сын Тремгора не мог пойти к Эллату и надавать ему тумаков. Не мог погнать сотинальма в красильщики тканей. Элиен был на грани отчаяния.
Его помощники безучастно ожидали приказаний.
Не зная, с чего начать, сын Тремгора взял чашу и сделал скупой глоток. Это был отменный Мед Поэзии. Лучший из всего, что он пил за свою жизнь. Элиен осушил чашу до дна. По телу разлилось мягкое тепло. В просветляющейся голове зазвенел хрусталь. Нет, он решительно никогда не пил ничего подобного.
Твердым голосом Элиен приказал:
– Еще меду мне. Живо!

* * *

Когда Элиен возвратился в гостевой покой, он чувствовал себя усталым и обессиленным. Перед глазами проплывали сполохи разноцветного пламени, в ушах все еще стоял грохот йузнечного молота.
Он растянулся на ложе, которое с легкостью могло бы вместить семерых. У дверей коптил масляный светильник, изменчивые тени ползали по потолку и стенам.
За окном поднялся ветер. Элиен подумал о том, что Эллату, быть может, тоже не до сна. Не исключено, он тоже сейчас слушает этот глухой гул ветра и слышит зловещий сиплый посвист в отверстой глотке Хуммера. Третий Вздох…
Внимание Элиена привлек искусно расшитый гобелен на стене над его ложем. Харренские солдаты, мал мала меньше, осаждают грютскую крепость, тоже маленькую. Чуть повыше харренское войско – крохотные фигурки с копьями размером в портновскую иглу – переправляется через Орис. Обоз и пленные, неровные ряды, река изгибается затейливым поясом…
Еще выше: харренское войско входит с триумфом в некий город. Балконы домов и стены украшены цветами. Над их головами сияет солнце величиной с медный авр. Похоже, подумалось Элиену, художник задался целью изобразить историю войны с Эстартой без каких бы то ни было сокращений.
Ветер за окном усилился. Одна фигурка из сцены, занявшей левый крайний угол гобелена, пискнула “Энно!” и спрыгнула на ногу Элиена, обретая объем и вес. За ней с тем же победным кличем высыпала на ложе и остальная солдатня. Элиену показалось, что на него со стены обрушился самый необычайный в мире муравейник.
Муравьи, однако, были вооружены, и хотя каждый в отдельности меч – миниатюра искуснейшей работы – ничего не значил, все вместе они составляли изрядную силу.
Набросившись на Элиена, все это крохотное войско принялось колоть, рубить и резать. Очнувшись от потрясения, Элиен вскочил со своего ложа и начал судорожно отряхивать кровожадное племя с живота, плеч, рук.
Не тут‑то было. Многие упали, но кое‑кто держался крепко, уцепившись за волосы и одежду. Элиен чувствовал, как впиваются в его кожу острые иглы копий, как лезвия крохотных мечей рассекают его плоть. Нет, муравьи на такое не способны.
С гобелена сходили все новые и новые отряды. На Элиена обрушились сотни стрел. Каждая из них не была ничем. Все вместе они составляли боль. Элиен закрыл лицо рукой и отступил.
Перед его мысленным взором предстал Мудрый Пес Харрены. “Не может быть честного боя. Началась эпоха Третьего Вздоха Хуммера”. Так говорил Эллат, всматриваясь в сумерки сада. Гобелены, видимо, теперь заодно с Хуммером. Гобелен.
Элиен вскочил на ложе и принялся сдирать гобелен, который источал запахи жженой плоти, гнилой воды и пота. Это оказалось непростой задачей. Проклятая тряпка держалась на стене, закрепленная множеством позолоченных гвоздей. Лицо Элиена заливала кровь, в его щеки вонзились коготки осадных крюков, в его щиколотку стучался заостренный таран. Похоже, теперь его штурмовали, словно крепость.
Боль придала ему решимости. Если выдергивать гвоздики по одному, можно по меньшей мере ослепнуть в этой возне, которую язык не поворачивался назвать сражением. Элиен наклонился, нащупал нижний край гобелена и сгреб ткань в охапку. Напрягшись изо всех сил, он разом выдернул из стены всю Хуммерову тысячу позолоченных гвоздиков. Гобелен упал на ложе.
Темя Элиена долбили крохотные боевые молоты. Волосы шевелились – в них, словно в высокой степной траве, топтались харренские браслетоносцы. Гобелен нужно сжечь. Сын Тремгора схватил масляную лампу.
Топча десятки нападающих, Элиен вытащил гобелен на середину комнаты и с размаху швырнул лампу в его центр. Гостевой покой наполнился едким дымом. Раскрашенная ядовитыми травяными красками ткань занималась медленно.
Наконец пламя разгорелось и приняло гобелен в свои неласковые объятья. Вместе с гобеленом гибли и воины, алкающие смерти Элиена. Между тканью и харренской армией, с нее сошедшей, существовала запредельная связь – воины вспыхивали, корчились и падали замертво, словно бабочки‑однодневки, чей срок жизни вышел к ночи без остатка.
Элиен отер лицо от пота и крови. Теперь можно было передохнуть.
И только когда костер, разложенный в гостевых покоях, поднялся до потолка, он оценил всю полноту глупости своего положения. Ласарский гость, повредившись в рассудке, решает предать огню дом харренского сотинальма. Тема, достойная пера.

* * *

Четырнадцатый день месяца Белхаоль 

Эллат с живым интересом разглядывал принесенный меч.
– Да, – сказал он наконец. – Это работа человека, избранного судьбой. Теперь я уверен – ты убьешь Урайна. Ты уничтожишь герверитов. Ты, потому что это не по силам никому другому. Ты не отступишься от Пути Воина. Прими же от меня второй дар вместе с первым.
Эллат извлек из‑под своего неизменного беличьего покрывала цельножелезный щит.
– Его мы вчера не разбили, и, надеюсь, он пребудет в целости еще долго.
С этими словами Мудрый Пес Харрены положил на щит, как рыбину на блюдо, перекованный меч.
Сын Тремгора с глубоким поклоном принял дар.
– Я не отступлю, равно как и воды Сагреалы не потекут вспять. Но то, что было сказано о черном могуществе герверитов, тревожит меня. Я воин, а не кудесник. Я бессилен перед магией Хуммера. Я готов отдать собственную жизнь, но не согласен отдавать на заклание Хуммеру ни в чем не повинных юношей и мужей, цвет моего народа. Поражение при Сагреале многому меня научило. Честный поединок невозможен, и ты, Мудрый Пес Харрены, только что сам сказал мне об этом.
– Поединок между тобой и Урайном едва ли будет честным. Но на сей раз он должен стать равным. То есть равно бесчестным, ибо хитрость, коварство, звериная подлость должны стать отныне и твоими союзниками. Я не могу ничем помочь тебе в этом. Я исполнил свой долг, я передал тебе Поющее Оружие, и сила больше не пребывает у меня. Отныне я всецело во власти старости.
– Кто же окажет мне помощь? – В голосе Элиена зазвучало отчаяние.
– Леворго. Хранитель Диорха. Ты найдешь его в Тардере.
Эллат встал, расправил одеяния и сделал знак Элиену. Тот проворно поднялся со своего места. Похоже, время покинуть сад. Похоже, говорить больше не о чем. Солнце медленно карабкалось вверх – светозарный паук на голубом шелке небес.
В молчании они достигли ворот.
– В начале нашего разговора ты рассказал мне о ночном происшествии. Что ж, сила Урайна крепнет. И будет крепнуть до тех пор, пока ты не положишь ей предел.
Элиен поклонился Эллату с той почтительностью, какую только способен выказать харренскому сотинальму человек, за ночь истребивший все харренское войско. Даром что в миниатюре.
– Прощай, мы не увидимся с тобой более, – сказал Эллат, и лицо его было безмятежным.

ПУТИ ЗВЕЗДНОРОЖДЕННЫХ 

566 г ., зима 

В первой же деревне Урайн купил себе лошадь, заплатив за нее, как за полтабуна, из расшитых смарагдами переметных сум, и, дружелюбно поведав местным жителям о сладкой грютской жизни, где даже самый последний поденщик имеет трех жен, направился на северо‑запад.
Во второй деревне, которая была покрупнее и побогаче первой, он встретил полупьяный царский отряд, пытавшийся выколотить из окрестных жителей налог за пользование лесными угодьями. Жители разводили руками, дескать, не пользуемся, это все крикуны гадят.
Солдаты обстоятельно, начиная с западных выселок, жгли деревню. Урайн соскочил с лошади и, не поздоровавшись, зарубил начальника отряда в чине агнала – пятидесятника. У оторопевших солдат он осведомился о размерах жалованья.
Ответили нехотя. “Негусто”, – покачал головой Урайн и выплатил каждому двухмесячное жалованье агнала. “Получите втрое больше, когда мы войдем в Варнаг”, – сообщил им Урайн и приказал следовать за собой.
Солдаты не возражали. Все, кроме одного, прогундосившего: “А если…” – “Никаких “если”, – строго ответил Урайн, отирая меч о кожаный панцирь ухнувшего в траву болтуна. Жителям деревни Урайн предложил те же условия.
В первую же ночь на жизнь и в особенности на сокровища Урайна попытались покуситься трое сорвиголов из его новообретенного отряда. С ними он разделался в пять ударов: их клинки разлетелись в железную щепу, а тела с глубокими обожженными ранами он продемонстрировал оставшимся в качестве залога верности новому хозяину.
В Линниге, сравнительно крупном городе, – а городом у герверитов считается все, что обнесено частоколом, – он произнес свою первую речь.
“Свора варнагских пиявок, облепивших зловонными язвами тела истинных Сынов Герва… Несметные сокровища Юга, рядом с которыми меркнут неисчислимые богатства Севера… Порядок, справедливость и процветание…”
Голос Урайна завораживал и манил. Вместе с рассветом в городе дружно загрохотали молоты восьми кузниц, а  длинный санный обоз потянулся к глиняным копям – за материалом для новых кузниц, казарм, стен, оружеен.
Спустя месяц имя Урайна впервые услышали в Варнаге. Спустя два месяца под невиданными в герверитских лесах стенами Линнига, сложенными из свежего красного кирпича, появилось герверитское войско во главе с молодым и очень авторитетным военачальником.
Военачальника звали Иогала. С ним пришли пять тысяч хорошо вооруженных воинов, закаленных в приграничных стычках с дугу нами. Сосчитать свое ополчение Урайну даже не пришло в голову.
Был солнечный морозный день. Иогала выстроил свое войско клином напротив городских ворот. Во главе клина стояли пятьдесят дюжих герверитов с огромным тараном, увенчанным медной головой вепря. Сам Иогала гарцевал неподалеку от таранобойцев на строптивом грютском скакуне, стоившем чуть больше Линнига со всеми потрохами, и скучающе поглядывал на пустые стены. Можно было начинать,
“Иди”, – раскатилось в ухе Урайна. Том, втором, оставшемся под сумеречным пологом Лон‑Меара.
Распахнулись ворота, и навстречу пяти тысячам воинов Иогалы вышел один Урайн. Он держал меч за клинок, рукоятью вниз, и не торопясь приближался к Иогале. Иогала видел перед собой вождя мятежников, Урайн – своего будущего помощника, правую длань Длани Хуммера.
Иогала в свои двадцать семь был обласкан заботой царя недаром. Он никогда не сомневался в том, что героические сказания, исполненные благородства и пустой болтовни, – одно, а настоящая война – совсем другое. У него было четкое предписание искоренить смуту по своему усмотрению. Искоренить – а не вести переговоры. Нерешительность была Иогале неведома.
– Стреляйте, чего глазеть! – крикнул он лучникам.
Те только и ждали приказа. Несколько сотен оперенных жал устремились к сердцу, глазам, легким Урайна. Урайн приподнял край плаща, заслоняя лицо, словно путник, защищающийся от вьюги.
Несколько сотен стрел исчезли в багровых складках неведомой ткани. Урайн продолжал идти вперед.
Войско ахнуло в пять тысяч глоток. У самых матерых ветеранов ослабли колени. Клин заколыхался, готовясь превратиться в стадо разбегающихся баранов.
– Стоять! – прогремел над войском Иогалы страшный приказ. – Стоять, ибо я есть Благо!
И все остались стоять. Только конь Иогалы скинул своего седока и, разбрасывая копытами неглубокий снег, понесся в лес.
И тогда Урайн заговорил негромким, спокойным голосом, но его слова слышали все.

565 г ., весна 

Урайн не спешил. Рядом с Линнигом за конец зимы и начало весны вырос большой военный лагерь, в котором расположилась объединенная армия. Над войском по‑прежнему начальствовал Иогала, а над Иогалой – Урайн и воля Хуммера. Он дождался наступления весны, дождался, когда раскисшая лесная дорога на запад подсохнет и первая листва тронет серые ветви вязов. После этого он выступил.
Через месяц десятитысячное войско Урайна появилось под стенами Варнага.
Через месяц и один день Урайн, сопровождаемый преданным Иогалой, вошел в приемные покои герверитского царя Бата Второго для переговоров.
Через месяц, один день и один час Бат Второй был зарублен Урайном на глазах у вельмож, сановников и дворцовой стражи.
Царем герверитов стал Октанг Урайн. Все присутствующие незамедлительно присягнули ему на верность. Глупо противиться воле того, чей меч с одного несильного удара способен распластать человека на две дымящиеся половины.
Урайн подошел к пустому деревянному трону, единственным украшением которого была незатейливая резьба, покачал головой и промолчал. Трон он решил оставить, но весь Варнаг, вся Земля Герва, вся Сармонтазара подлежали коренному изменению.
Народы жаждут Нового Блага – и народы его получат.

Часть вторая
ЮГ

Глава 4
ХРАНИТЕЛЬ ДИОРХА

56 2 г ., Третья неделя месяца Белхаоль 

В Тардер вели две дороги – новая, построенная уже в правление Эллата, и старая, плод государственных забот Айланга. Новая была лучше; старая, заброшенная, была короче. По ней прошла в Харрену армия Эстарты. По ней же она отступала, но посланцы Эллата сожгли мосты через Кассалу прямо у грютов на глазах, и сожгли не совсем привычным для взгляда смертного пламенем.
Об этом не принято было распространяться иначе как поэтически. Сгорело слишком многое; память об этом лучше было предать забвению.
Мосты восстанавливать не стали. Новую дорогу проложили севернее, а на старой выстроили крепостцу с небольшим, но бдительным гарнизоном. Эллат не хотел, чтобы в местах, где некогда бушевало неземное пламя, шлялись охотники за диковинками вроде пресловутой “второй хиратты” или оплавленных шлемов грютских улларов.
Через пятнадцать лет все настолько привыкли ездить кружным путем, что уже ни у кого не возникало мысли продираться через густые травы‑муравы на старой дороге. Запреты оказались излишни. Гарнизон вывели, крепостца осталась.
Элиен спешил, его подгоняло желание как можно быстрее увидеть Леворго, и поэтому он сразу же избрал старую дорогу, как более короткую.
Когда показались замшелые стены крепостцы, Элиен чувствовал себя смертельно усталым, и оттого отдых среди руин он счел воистину царской роскошью. Солнце клонилось к закату, и это окончательно склонило выбор сына Тремгора в пользу осмотра сомнительных местных достопримечательностей.

* * *

Руины были населены птицами и мелкими грызунами. Вопреки упованиям Элиена найти в крепости приют разбойников или бродяг, на которых можно было бы испробовать новый клинок, он не встретил там ни одной живой души.
При ближайшем осмотре крепостца произвела гнетущее впечатление. Странные  пятиугольные казематы, странные  букли и фестоны странной  лепки под потолком. Капища Гестры и Гаиллириса, неожиданно чистенькие, без единой пылинки. Фрески – свежие, будто бы их нарисовали неделю назад. Стрелковые галереи, заваленные чем‑то вроде древесного угля, но – не углем.
Очень скоро Элиену надоело слоняться среди развалин, и он выбрал себе комнату для ночлега. Потолок ее был цел, пол сравнительно ровен, а овальное окно‑бойница выходило в бывший хозяйственный двор, посреди которого торчал почерневший от крови и дождей стол для разделки свиных туш.
В одном из углов комнаты стояла статуя. И это было все‑таки лучше, чем одиночество.
Обнаженная красота молочно‑белого греоверда статуи неожиданно взволновала его. Полногрудая, узкобедрая дева призывно смотрела на сына Тремгора лишенными зрачков очами. Ее соски были настороженно тверды, губы полуоткрыты.
В правой руке она держала факел, увитый терновником, – символ высшей покорности силам судьбы. Левая же простиралась вперед в поэтической неопределенности, которую можно было прочесть и как страстный зов, и как предостережение.
Обнаженная. Нет даже украшений. Хочется подарить ей одежды, хочется согреть ее в сумраке одинокой ночи, хочется пожаловать ей паланкин и плащ – непристойно роскошные, какие есть только у госпожи Аммо.
Рука Элиена сама собой потянулась к сарноду и вынула оттуда браслет из черных камней, подаренный ему Гаэт в тот страшный вечер на левом берегу Сагреалы.
“Если ты действительно хочешь, чтобы Гаэт пришла, надень браслет на запястье глянувшейся тебе женщины”.
Элиен прислушался к своим чувствам. Воплощенная в греоверде дева ему действительно “глянулась”. Более чем. Значит…
В запретных для собственного хозяина глубинах сердца вдруг всколыхнулся головоног благоговейного ужаса. Элиен почувствовал, как его легкие сминаются под напором щупалец этого головонога‑душителя. Что случилось? К какой черте подошел он, молодой Кузнец Гаиллириса, куда намерен зайти сейчас, если один только страх  перед неведомым, кажется, убьет его прежде, чем он успеет сделать хоть что‑то?
В глазах потемнело, но свет не померк окончательно – Элиен все‑таки успел надеть браслет из черных камней на левое запястье статуи.
– Я не верила, что ты вернешься за мной, милостивый гиазир Элиен, – сказала статуя и сошла с постамента.
Сын Тремгора отступил на шаг назад. Статуя говорила голосом Гаэт.
– Не бойся, Элиен, все происходит так, как я тебе обещала. Мы снова вместе.
Нет, он не спал. Статуя исчезла. А перед ним действительно была Гаэт – девушка из плоти и крови.
Испуг исчез столь же неожиданно, как и появился. Неведомое – прямо перед ним, в обличье воскресшей. И он, Элиен, по‑прежнему жив, его легкие не превратились в скомканные пергаменты. Головоног ужаса – вновь в своей потаенной берлоге. Неслышимый, невидимый, временно – не существующий.

* * *

Он не стал спрашивать, как совершилось это чудесное превращение. Он знал, что объяснение, которое может быть дано дочерью итского торговца театральными куклами, будет либо туманным, либо никаким.
“Есть вещи, которые следует принимать в их таково‑сти  безмолвно и благодарно”, – учил его Сегэллак.
Влажные теплые руки Гаэт ласкали истомившееся тело Элиена, и он принял таковостъ  любовной неги без излишнего умственного напряжения.
Элиен любил ее четыре раза. Он не чувствовал ни усталости, ни пресыщения. Мозг его был пуст.
Элиен наслаждался узнаванием. Он узнавал ее чувственные губы. Он узнавал волнующие прикосновения ее тонких пальцев. Он узнавал ее легкое дыхание и даже запах хвои, который источало платье Гаэт в ту первую ночь в шатре, расписанном знаками несостоявшейся победы.
Он узнавал крохотные ямочки на ее щеках и детский пушок над ее верхней губой. Да, это была Гаэт, и никто иная. И Элиен ласкал ее хрупкое тело так, как не ласкал никогда и никого до нее, стараясь не вспоминать о том, как та же самая девушка упала к его ногам мертвой.
Наслаждение, накатываясь волнами неспешного прибоя, незаметно перетекло в терпкий и непрозрачный сон.

* * *

Когда Элиен проснулся, Гаэт не было. На полу лежала разбитая статуя. Браслет из черных камней выделялся на белом фоне ее отколовшегося запястья как знак долгой разлуки.
Был ли это сон или видение, наведенное призраками, что вышли из стен разрушенной крепости? Едва ли. Все, что пережил он этой ночью, было слишком реалистичным, чтобы оказаться сном.
Элиен снял с каменного запястья браслет и внимательно осмотрел его. На браслете не хватало одного камня. Одного из шести.
Элиен оседлал Крума. “Гаэт”, – вертелось на его языке, но он гнал от себя это имя. При свете дня ему не хотелось думать о том, что всего лишь несколько часов назад он истово любил статую, обретшую волей неведомых ему сил плоть и кровь.

* * *

Отсутствие мостов через Кассалу не смутило Элиена. Не смутило его и то, что безнадежно заросшая за тридцать лет дорога к концу второго дня совсем потерялась и он брел по лесу, соотносясь днем с солнцем, а ночью – с Зергведом.
Спал он мало, потому что выспаться он еще успеет в Святой Земле Трем, вечно бытуя там – милостив будь, Гаиллирис! – кедром иль каштаном, но не вязом.
Видно, он все‑таки забрал севернее. Увидев перед собой дымчатую, голубиково‑голубую Кассалу, он не обнаружил никаких следов огня, который сожрал мосты, а вместе с ними, как уклончиво отвечали ветераны, “и многое другое”.
Он переплыл Кассалу под проливным ливнем, переплыл при полном вооружении. В этом было и соперничество с самим собой, и желание доказать всему миру, что не один Кавессар мог переплыть в своих тяжеленных доспехах почтенную реку, пусть и носящую другое имя. Жеребец, избавленный от тяжести седока и его оружия, пересек Кассалу вплавь вслед за своим хозяином, фыркая от удовольствия.
Для Элиена удовольствие началось, когда он, распугав окрестных лягушек, рухнул в мокрый песок и, тяжело дыша, ловил ртом струи летнего дождя, смеялся и поглядывал на далекий левый берег, недоумевая, как его угораздило пойматься на такую затею. Нет, в следующий раз все железо понесет выносливый Крум.
– Правда, Крум? – спросил Элиен, поднимаясь.
Жеребец надменно покосился на хозяина и недовольно фыркнул.
Дождь хлестал вовсю. Стало не на шутку холодно. Если бы Элиен не завидел халабуду, затянутую диким хмелем, ее следовало бы построить самому.
Бояться Элиену было некого, да и незачем – бойся хоть с каждым своим вздохом, а пока нос не почешется, в рожу не получишь. Нос не чесался.
Рядом с хмельным домиком была коновязь, у которой Элиен оставил Крума, а сам он осторожно толкнул дверь и прошел внутрь. Меч все‑таки из ножен извлек – комаров отгонять.
Изнутри строение показалось куда большим, чем снаружи. Света, который давали окна, забранные на удивление хорошим стеклом, вполне хватало.
Никого не было. У дальней стены Элиен увидел черную как смоль корову, мирно жующую свою травяную радость. Над коровой была ниша, в нише – чаша, в чаше – шар. Похоже, стеклянный. Редкость.
“Капище лесных стеклянщиков; или старьевщиков”, – иронически пробормотал Элиен, озирая стол с нехитрой утварью, очаг, лавки вдоль стен и циновки на полу.
Дождь усиливался, с неистовством колотя по крыше, с которой немного протекало на безучастную корову. На столе Элиен обнаружил крупную репу и, понадеявшись, что она не последняя, быстро съел. Вяленое мясо, которое он грыз два последних дня, успело навязнуть на зубах; сочная, пусть пресноватая мякоть пришлась как нельзя кстати.
Элиен присел на лавку, опустил голову на стол и безмятежно задремал.
Уши слышат больше, чем сообщают о том своему хозяину. Они слышали, как вошли и расселись вокруг какие‑то существа, но звуки не несли опасности, а существа эти были всего лишь людьми, и людьми немолодыми. Лежа у коновязи, Крум видел их и тоже не нашел в них ничего страшного. Взывать к хозяину не стоило. Так рассудили между собой в безмолвном разговоре и пришедшие.

* * *

Когда Элиен открыл глаза, в очаге горел огонь, в котле что‑то аппетитно кипело, в капище суетилось четверо лесных “стеклянщиков”. Пятый сидел напротив Элиена и, склонив голову набок, рассматривал его с таким выражением лица, будто незваный гость был говорящей собакой или, того лучше, безмолвствующей женщиной.
– Ты съел мою репу, – сказал он на языке Эррихпы
– Съел и готов заплатить за нее одну, как за целый воз яблок, – спокойно парировал Элиен. Как и всякий уважающий себя знатный северянин, он свободно владел ре‑тарским.
– Так давай его сюда, свой воз, – буркнул старик. – Твоим золотом сыт не будешь.
– Насыщайся словами, – пожал плечами Элиен. Один из старцев, который в это время кормил корову, хихикнул.
– Цыц, браток! – строго прикрикнул на него Лишившийся Репы. Он, видно, был у “стеклянщиков” за главного. – А ты, если такой умный, – это уже Злиену, – дай нам хоть слов.
– Нет Меда Поэзии, нет и слов.
– А, так ты, наверное, какой‑нибудь харренский пьяница? Я так сразу и подумал. Отобрал репу у старого человека, двух слов без чарки связать не можешь, да еще и прикинулся на тыщу авров. Точно, ты младший жрец Гаиллириса, из Ласара, наставник твой старый болтун Сегэллак, а звать тебя Элиен, хотя по‑бабски – Неилэ – выйдет лучше.
Элиен разозлился. Ему было плевать, откуда этот старикан знает его имя, а вот то, что он перекрутил его справа налево, в Харрене от самого сотворения Сармонтазары считалось смертельным оскорблением.
– Старость – плохая защита, стеклянщик, – спесиво процедил Элиен. – Ею ты едва ли оградишься от меча Эллата.
Внутренности капища взорвались гоготом, достойным бесшабашной варанской матросни, но отнюдь не пяти дряхлецов. Крум у коновязи заржал за компанию.
– От меча Эллата? А с чего ты взял, что у тебя есть меч Эллата? – спросил “стеклянщик”, отсмеявшись.
Это было уже слишком.
Элиен полез в ножны и вытащил оттуда смехотворно тонкую и потрясающе длинную морковку.
Второй приступ веселья был куда заразительнее и длиннее первого. Элиен, чтобы не показаться полным индюком, вынужден был присоединиться.
– Кто вы? – наконец спросил он, не в силах поддерживать их игру.
– Да так, стеклянщики. Там шарик выдуем, здесь окно заделаем, на репу заработаем и живем. А Эррихпа называл нас и совсем просто – диофериды.
Ну да. Осел. Битого войска писарь. Корова. Шар. Рисовал в детстве на песке каких‑то шароголовых. Мечи рисовал длиной в три шага. Сегэллака слушал. Ослина. Неилэ.
– Тогда ты – Леворго. Но почему здесь, о Шара Хранитель, Миров Повели…
– Ты хочешь, чтобы мы уснули, как спали, когда к нам являлся Церемониальный Гонец? Или ты думаешь, что кто‑то из нас забыл хотя бы полслова из тех ста двух, которыми, как аспадский ковер, с грохотом раскатывают нашу титулатуру? – Последнее Леворго сказал отнюдь не без гордости. – Есть хочешь?
Элиен кивнул.
О Гаиллирис, здесь, в такой глуши – диофериды! Элиен жаждал обратиться одним огромным ухом. Говорить рядом с ними значило приблизительно то же, что муравью разглагольствовать о Семи Великих Искусствах в обществе Лида, лже‑Лида и Трева Аспадского.
– Тогда ешь свою морковку, пока не подоспеет горох, и слушай. Мы, как ты, видимо, и был уверен, еще полгода назад очень хорошо чувствовали себя среди тардерских фонтанов, скучали на заседаниях Царского Совета и в меру своих возможностей, – (Элиен мысленно усмехнулся, “в меру своих возможностей”; хотел бы он посмотреть на эту меру – небось этой мерой в два счета можно вычерпать море Фахо), – наставляли Неферналлама Второго. Последний, увы, сын своего отца, и иначе было бы странно. Когда ты собирал в Ласаре дружину для похода, к Неферналламу пришли варанские послы и высказались в том духе, что хорошо бы сделать так: Варан дает флот, Неферналлам – войско, всей оравой подымаемся вверх по Орису, и герверитам не устоять. Урайн мертв, Шет окс Лагин свободен.
Леворго замолк, выискал где‑то в своей хламиде блоху и раздавил ее на чистом ногте. Элиен посчитал, что ослышался глазами – бывает ли так?
– Бывает, бывает, но это не тот случай, – проворчал Леворго. – Не могу же я заклинать все что ни попадя? А корова, даже священная, остается коровой, а блоха, даже самая малая, хочет есть. Но эта блоха потеряла свой путь и сошла с коровы на тело человека. Нет больше среди Нитей Лаги ее нити, оборвана она судьбой в обличье Леворго.
Элиен расплылся в улыбке.
– Вот таким ты хорош, – заметил Леворго. – Пасть до ушей, в граблях надкушенная морковка, в голове хеогаста. Теперь дальше. Неферналлам отказал варанцам. Я в мягких выражениях потребовал их поддержать. Неферналлам – нет. Я – поддержать. Неферналлам – нет, нет и еще раз нет. Сам, говорит, иди, если такой умный. Я ему, кстати, не папаша и не нянька. Не хочет – не надо, много людей до времени живы останутся.
Этого Элиен не понял и, не поняв, осмелился перебить:
– Что ты хочешь сказать, Леворго? Урайна можно было победить, если бы присоединился Неферналлам?
– Нет, я этого не сказал и не хотел сказать, – нетерпеливо ответил Леворго. – И вообще впредь запомни: прошлое так много болтало о будущем, что никому – да и мне тоже – уже не под силу разобраться во всех прорицаниях, иносказаниях, перевранных песнях и именах сущностей, которых, может, никогда не было и не будет; или еще не было, но будут. Я не знаю, хватило бы Урайну на вас всех силы или нет. Скорее всего, хватило бы. Возможно, нет, потому что есть могущество и есть ему пределы. Мир слишком большая и слишком вздорная книга, чтобы прочесть ее всю и поверить в каждое слово. А с Неферналламом я говорил всего лишь как человек с несколько большим, чем обычно, дипломатическим опытом, – (“Все‑таки он очень гордится своими талантами, хотя и разыгрывает скромника”, – подумал Элиен), – и опыт этот мне говорил об одном: есть Право Народов и есть народы. Есть наглый вызов, и ни один просвещенный народ не может оставить его без ответа. Даже даллаги не могут. Ты принял вызов, Неферналлам – нет.
Не было для Элиена темы больнее, не было в его душе более глубокой раны, но он собственноручно всыпал в нее щедрую горсть соли:
– Но Неферналлам тем самым уберег десятки тысяч людей, а я своих погубил.
– То, что не пожнет война, пожнут болезни и время. Твои воины, умерев, отдали свои силы тебе, грюты Фараммы завещали свою силу Асхар‑Бергенне, а стердогасты Неферналлама пока лишь сладко жрут за государственный счет, но никто не видел от них пользы. Сила Ре‑Тара разлетается по ветру из их пьяных глоток.
Леворго был взволнован. Он перевел дух и продолжил:
– Вот так, Элиен. Варанцы – тоже козье, похоже, дерьмо, потому что Шет окс Лагин был их человеком, а без Неферналлама они не отважились выступить, да и твоими предложениями, насколько мне известно, пренебрегли.
О да! “Любезный брат брата нашего… Радея о государстве… Решится силой убеждения…” Пеплом их письма долго играл ветер на снегу, а Элиен…
Элиен кивнул:
– Пренебрегли.
– Ну вот и все, – неожиданно заключил Леворго.
– Все что? – не удержался Элиен.
– Все все. Я имею власть советовать. Но я не хочу – а это всегда сильнее, чем “не могу” – повелевать. Мы ушли из Тардера сюда, потому что нет в нем больше силы, а главное – воли, и Башня Оно отныне не более чем затычка для небес. Ушли, чтобы встретиться с тобой.
“Ох и мастер порассказывать этот Леворго! “Ничего не знаю, ничего не понимаю”, а сам забрался в самое подходящее место для встречи со мной и ждал чуть не полгода. Он бы еще в Синий Алустрал залез”, – приблизительно такие мысли вспыхнули в сознании Элиена десятком разноцветных искр.
– Ты лучше болтай языком, чем балдой, а то я стар уже, тяжело напрягаться, – заметил Леворго. – Твой пращур Акрет, который прапрадедушку Кроза настрогал, еще в Северной Лезе лайкам хвосты крутил, когда я лепил из глины таких вот. – Леворго ткнул пальцем в одного из диоферидов.
– Извини, Хранитель, – смешался Элиен, – но твои слова звучат странно для моих непросвещенных ушей. Что было бы, если б я, уверенный, что ты в Тардере, избрал северную дорогу и не пошел в леса?
– Что было бы –  о том не знаю. Знаю, что есть.  Ты здесь, я перед тобой, ты меня искал, ты меня нашел – чего еще надо?
Элиен ощутил в словах Леворго некую высшую правоту, превосходящую законы обычной логики.
– А надо еще поесть и поспать, – решил за Элиена Леворго. – Горох готов, с Крумом твоим наша корова чем‑нибудь да поделится, постелим тебе на полу, но ты уж не обессудь – все барахло из тардерской обители вынести было тяжеловато, ограничились только вот тем. – Леворго кивнул на нишу, в которой угадывался шар. Диорх.
– А о главном? Что мне делать?
– О главном… Да не знаю я, что главное! Давай с утра разберемся, а?
Только сейчас Элиен заметил, сколь усталым и измученным выглядит его собеседник, сколь беспроглядно бела его голова и сколь много морщин бежит от его глубоких мудрых глаз.
– Да, ты прав. Поутру поется веселее.

* * *

Только когда они позавтракали, когда Леворго раздал своим “браткам” множество ценных хозяйственных указаний и показал Элиену свои замечательные лесные угодья (последний раз, по его гордому замечанию, такая морковь родила пятьсот лет назад в Ите), они вышли на берег Кассалы, сели на просохший за ночь песок и Элиен смог получить то, за чем шел в Тардер.
Как только речь зашла о конкретном деле, Леворго переменился. Голос его стал тверд, каждое слово блистало ясностью, которой позавидовали бы сами Уложения Айланга, в глазах светилась несгибаемая воля
Совсем ничего не осталось в Хранителе Шара от того “стеклянщика”, который вчера за ужином болтал о поэзии Лида, а сегодня на прогулке – о сравнительных вкусовых качествах моркови и репы. Элиен видел перед собой воплощенные власть, достоинство, силу.
– Так. Первым говоришь ты, и говоришь ты о битве на Сагреале. Говоришь все. Подробности. Что думал. Что казалось. О чем не думал. Чего не казалось.
Элиен не успел даже рта открыть, чтобы высказаться в том духе, что, дескать, Леворго наверняка все известно лучше его самого, как услышал:
– Ничего не известно. Повторяю, ничего. Ты должен рассказать все так, как если б ты был сотником, а я – сотинальмом. Ты даешь полный отчет. Я слушаю.
Элиен говорил очень долго. Леворго слушал, не перебивая, не переспрашивая, не подгоняя Элиена, когда тот затруднялся в подборе слов, и не выказывая никакого интереса к самым удивительным, с точки зрения Элиена, вещам. Так Элиен рассказал обо всем, и когда солнце уже давно перевалило в небе Точку Равновесия, заключил свою печальную повесть словами:
– Потом я хотел похоронить тело Гаэт рядом с Кавессаром, но оно истаяло в моих руках, как кусок льда. Кровавого льда.
Убедившись, что Элиен, по его мнению, закончил, Леворго спросил:
– А потом?
Пришлось пройти на словах весь путь до капища диоферидов. Сегэллак, Эллат, мелкое воинство, порожденное гобеленом, вяз, проросший из каштана, оружие Мудрого Пса Харрены, ночь страсти со статуей.
– Ты не сказал ни слова лжи, – разлепил наконец, казалось, уже навек слипшиеся губы Леворго. – Не той лжи, когда знают одно, а говорят совсем другое, а настоящей, воистину опасной лжи, когда видят и слышат одно, а понимают под этим нечто иное. Твой рассудок вибрирует вместе с гортанью, в твоих зрачках я вижу лик мертвого Кавессара и гибкий стан Гаэт. Хорошо. Теперь возьми своего коня в попутчики, возьми любой еды и оставь нас до завтрашнего утра. Тебе не дано видеть, как мы входим в Диорх.
Элиен был немного раздражен проволочкой и в глубине души раздосадован тем, что ему “не дано”, но повиновался беспрекословно. Только отъехав на порядочное расстояние, он вспомнил, что так и не получил обратно меч Эллата, но возвращаться было неудобно. Оставалось надеяться, что в этих местах ему не понадобится оружие.

* * *

Когда на следующий день Элиен, тактично удалявшийся ночевать на сорок полетов стрелы вверх по течению, вернулся, диофериды уже позавтракали и убирали со стола. Все молчали. Леворго, хмуро поглядев на безоблачное небо, знаком приказал Элиену следовать за собой.
Сели на вчерашнем месте. Леворго начал без каких бы то ни было расшаркиваний. Многое из того, что он говорил, Элиену было хорошо известно. Сын Тремгора, однако, не сомневался в том, что Леворго отлично знал, что он знает, но, раз говорил, значит, это было зачем‑то нужно.
– История. О том, как и почему Хуммер дремлет, можешь прочесть у Сегэллака – не твоего наставника, а того, который жил на четыре века раньше. О том, где находится Тот, Кого Хуммер Лишил Значений, – у Лида, в “Гимнах”. Ни тебе, ни Шету окс Лагину, ни Сармонтазаре это не поможет. Есть поэзия и есть действительность. Поэзия властвует над временем, действительность же не более, чем действительность. От борьбы Хуммера со Вторым в Сармонтазаре осталось куда больше осколков, чем полагал твой Мудрый Пес после победы над Эстартой. Есть Чудовища Хуммера, есть Воинство Хуммера, есть Чаша Хуммера. Урайн стал Дланью, Устами и Чреслами Хуммера. Как ему это удалось – либо позже, либо никогда. Тебе это, скорее всего, не пригодится. Сейчас Урайн постепенно учится владеть силой Хуммера, а точнее – Хуммер приспосабливает Урайна под свою силу, как воин подтягивает седельные ремни. Лучшего сравнения не знаю. Битва на Сагреале была первой пробой сил. Если замысел Хуммера удастся, его воины, которые, кстати, называются “кутах”, наводнят всю Сармонтазару. Что будет потом – не знаю. Но прежнего мира не будет. Будет то, что мы, люди, называем Злом.
Леворго помолчал.
– Воинство Хуммера. Кутах – сыновья Серебряных Птиц, пары Чудовищ Хуммера, живущих в Хелтанских горах. Яйцо они откладывают в Чашу, которая находится у слияния Ориса и Киада, в искаженном месте мира под названием Лон‑Меар. Там оно зреет год, а после из него вылупляется кутах. Потом они относят его в Хелтанские горы и выкармливают. Кутах сейчас ровно шесть сотен, поскольку ни одного из них Кавессар не убил насмерть, а лишь временно раздробил. Этого уже достаточно, чтобы вместе с войском, состоящим из людей, покорить любой народ Сармонтазары. Вооружены гервериты, как ты видел, неплохо. Дальше будут еще лучше. Но когда появится на свет шестьсот первый кутах, Урайн сможет нанести настоящий смертельный удар миру. В Чаше сейчас зреет Кутах над Кутах – настоящий, крылатый птицечеловек, наделенный волей и разумом. Он сможет сам заправлять Воинством Хуммера, освободив Урайну руки для других темных дел.
У Элиена сразу возникла тысяча вопросов, но он не решился задать ни одного.
– Главное. Нужно уничтожить Чашу Хуммера, потому что она питает силой всех кутах. И во многом Урайна. Он, по меркам Хуммера, пока что вроде младенца в утробе. Через Чашу как бы проходит пуповина, которая связывает Урайна и Хуммера. Через Чашу Хуммер передает Урайну все новые и новые темные искусства. Смотри. Сейчас станем птицами.
Леворго подмигнул Элиену, извлек буквально из ниоткуда и разложил перед ним листок снежно‑белой кожи, разрисованный тушью семи цветов.
Элиен никогда не видел и даже не представлял себе более совершенной карты Сармонтазары. Вот Харрена, вся в зелени сосновников и дубрав, окаймленных узкой полосой желтых песчаных дюн. Вот бирюзово‑синее море Фахо, вот медленноструйный Орис, рассекающий Сармонтазару на Северную и Южную, вот место его слияния с могучим Киадом.
– Мы здесь. – Леворго небрежно ткнул бронзовой иглой в синюю нитку, подписанную “Кассала”. На карте вспыхнула зеленая искорка. – Чаша Хуммера – здесь.
В междуречье Ориса и Киада загорелся белый огонек. Карта была не из тех, что по десять авров распродают вольные торговцы. Карта явно была делом рук (и видимо, весьма замысловатой магии) искушенных в своем ремесле географов древности. Не давая времени Элиену на демонстрацию изумления и восторга, Леворго продолжал:
– Чашу уничтожить – как нам с тобой по нужде сходит ь. Проще простого. Нужно только вычертить вокруг да около Знак Разрушения.
Одним уверенным взмахом иглы – словно ре‑тарский каллиграф кистью – Леворго описал на карте двурогую дугу. Один рог дуги, нисходящий, начинался в том месте, где горела возле Кассалы зеленая искорка. Он тянулся на юг через Ре‑Тар, пересекал Орис, Асхар‑Бергенну, проходил через Магдорн и оканчивался на острове, возле которого было написано “Хеофор”. В Харрене считали, что Хеофор – призрак, мечта, сказка. Но картографы древности, видимо, полагали по‑другому.
Второй, восходящий, рог, в который плавно переходил первый вместе с поворотом к северу, шел через пустыню Легередан, в которой был особо выделен какой‑то Город Пустоты, достигал Киада, поворачивал на северо‑восток, проходил через Варнаг – мрачную столицу герверитов1  , – забирал еще чуть вверх и, перегнувшись к юго‑востоку, оканчивался плавным полукружием прямо там, где была отмечена Чаша Хуммера.
Элиен ничего не понял.
– Понимать тут особо нечего, – добродушно проворчал Леворго. – Любой ре‑тарский школяр поймет. Географическая магия. Ты пройдешь весь этот путь, не отклоняясь от дороги и не поворачивая назад. Если тебе это удастся, точнее, как только тебе это удастся и ты окажешься здесь, – Леворго ткнул иглой в конец дуги, – Чаша разлетится вдребезги. Тогда Воинство Хуммера можно будет побороть.
– Я должен пройти всю Сармонтазару? – переспросил озадаченный Элиен.
– Да, – кивнул Леворго. – В твои годы я делал это довольно часто. Ничего особенного.
– И обязательно побывать в Тардере, Радагарне, Магдорне и даже в Варнаге?
– И даже в Лон‑Меаре, о чем мне самому страшно подумать. И все это совершенно обязательно. – Леворго легонько постучал иглой по карте, на которой пламенел кроваво‑красным Знак Разрушения. – Обязательно. Знак недаром проложен через все Величия Мира, и недаром Чаша Хуммера стоит там, где стоит.
В этот момент к ним подошли двое диоферидов. Один нес меч, другой – щит Элиена. Леворго, бросив на них короткий взгляд, сказал, как почудилось Элиену, с легким смущением:
– Есть, правда, еще одна подробность, о которой не стыдно забыть за тридцать лет. Тиара Лутайров.
Элиен не совсем понял про “тридцать лет”, но переспрашивать не стал.
Диофериды положили у ног Элиена щит, а Леворго принял у них меч.
– Вот, посмотри. – Леворго привлек внимание Элиена к рукояти меча Эллата. – Видишь, с ним кое‑что неладно.
Элиен в непонимании уставился на рукоять. Неладно. Рукоять как рукоять, удобная и крепкая. Что неладно‑то? Все в порядке.
– Ах, молодость, молодость… – покачал головой Леворго. – На яблоко посмотри!
Точно. Раньше рукоять венчало резное яблоко из драконьего бивня. Теперь – неприметная шестисторонняя пирамидка черного камня. Тиара, какой венчают Холм после окончания игры в Хаместир.
– Увидел, орел, – вздохнул Леворго с облегчением. – Да, это Тиара, которую тяжело отличить от обычной. Но это Тиара Лутайров, и силы в ней побольше, чем кажется. Знак Разрушения должен быть прочерчен именно ею, а ты лишь провезешь ее от берегов Кассалы до западных окраин грютскйх степей. Если бы ты был девой, я бы вправил тебе Тиару в пряжку пояса, но ты воин. Значит, последнее, за что ты будешь держаться двумя руками перед лицом смерти, – меч.
Леворго был прав. Лучшего места для Тиары не найти.
– У тебя мало времени. Я не берусь судить с должной точностью, но мне кажется, что ты должен поспеть к началу зимы. Урайн явно не из тех, кто откладывает военные предприятия из‑за погоды. Поэтому, как только вылупится шестьсот первый кутах, война придет в Харрену. И в Асхар‑Бергенну. И в Варан. И, не исключено, в страны, имена которых скажут тебе не больше, чем клекот кречета. Поэтому ты должен спешить и помнить: сверяйся с картой ежечасно. Не отклоняйся от Знака. Урайн пока что не знает о географической магии, но он хорошо чувствует тебя. Ты нужен ему, Элиен. Помни об этом. Я знаю, что ты многого не понял и не все твои вопросы получили ответы. Сейчас у нас мало времени – каждый должен заняться своими делами. Поэтому возьми вот это. – Леворго протянул Элиену морскую раковину размером в ладонь. – Скажи в нее что‑нибудь.
Элиен осторожно принял раковину и, поднеся ее к губам, произнес:
– Октанг Урайн – вонючая псина.
– Теперь приложи раковину к уху, – посоветовал Леворго, пряча улыбку.
Элиен последовал его словам и услышал тихий, но отчетливый шепот:
– Совершенно с тобой согласна.
Элиен с изумлением отпрянул от невиданной штуки.
– Да, да, говорящая раковина, – подтвердил Леворго. – Это не розыгрыш. Проку от нее меньше, чем кажется, но на многие вопросы она ответит не хуже меня. Развлечешься в дороге, если не найдешь лучшего по‑
путника. А теперь можешь сказать мне то, что забыл позавчера.
– Я слишком многое забыл позавчера, но еще больше я позабыл к сегодняшнему дню, – торжественно сказал Элиен, постепенно входя в роль спасителя Сармонтазары.
– Ну что же, тогда прощай, Неилэ.
Да, правда, он хотел ответить на обиду. Тогда – хотел. Теперь – нет. Но для потомка Кроза это ничего не значит.
– Прощай, Огровел.

ПУТИ ЗВЕЗДНОРОЖДЕННЫХ 

565 г ., лето 

Летом пятьсот шестьдесят пятого года Варнаг представлял собой огромный муравейник. И Урайн приложил все усилия, чтобы муравьи в этом муравейнике копошились как следует. С толком, с пользой и с величайшим усердием.
Тогда же над Варнагом впервые появились Серебряные Птицы. Они прилетели после захода солнца откуда‑то с запада и, вздымая крыльями столбы пыли, сели за оградой царского дворца, в котором временно пребывал Октанг Урайн, дожидаясь постройки настоящей, достойной его величия, резиденции.
– Познакомься, Иогала, – сказал Урайн, выводя своего помощника навстречу Птицам.
Иогала уже успел немного привыкнуть к тому, что от Урайна каждый день надо ожидать какой‑нибудь устрашающей новости. И все равно военачальник, остолбенев от неожиданности, застыл перед невиданными чудищами как вкопанный.
Птиц было две. Одна чуть больше, другая чуть меньше. Меньшая была длиной локтей в двадцать, а от земли до края иссиня‑черного костяного гребня на ее голове было четыре человеческих роста. Вторая была по всем размерениям больше на четверть. Гребень у нее был кроваво‑красный.
Птицы имели мощные лапы с кривыми когтями, длинные хищные клювы и совершенно неподвижные желтые глаза, словно огромные чечевицы из морского янтаря. Если не считать разноцветных гребней, Птицы казались отлитыми из какого‑то тяжелого металла и искусно разукрашенными мелкими серебряными чешуйками.
Перьев у них не было. Вместо перьев крылья были покрыты заходящими друг за друга длинными пластинками со все тем же серебристым отливом. Первое, что пришло в голову Иогале при взгляде на Птиц, – эти чудовищные порождения Хуммера никогда не смогут летать. Однако же они здесь, они откуда‑то сюда прилетели, и горе тем, кто познает мощь их исполинских клювов.
– С черным гребнем самка, с красным – самец, – деловито пояснил Урайн. – Самка откладывает яйца, из яиц выходят порядочные ублюдки. Самку я, пожалуй, назову… – Урайн помедлил: – Астахэ, а самца – Лакнатах.
Иогала, могучий воин, едва не лишился чувств; пальцы на левой руке свело судорогой; по становому хребту растеклась свинцовая тяжесть.
– Да, – продолжал Урайн, – ты прав, Иогала. Это страшные имена на Истинном Наречии Хуммера. Они означают Вопль Ужаса и Несущий Ужас. Я не ошибся в тебе – ты крепок. Многие люди могут обезуметь от этих слов. Если, конечно, их произношу я, а не торговец заговорами от гнилого поветрия и болотной лихорадки. Эти птицы будут нам очень полезны. Люби их, Иогала, иначе станешь прахом под их стопами.
Словно бы в подтверждение слов Урайна Астахэ нетерпеливо поскребла когтями по земле, оставив в ней глубокие неровные борозды.
– А теперь я должен покинуть Варнаг на два месяца. Ты остаешься здесь вместо меня. И запомни, Иогала: я вернусь не один. Я доверяю тебе, потому что, если ты не оправдаешь мое доверие, те, кого я приведу с собой, всегда и везде смогут разыскать тебя и убить. Но мне не хотелось бы делать этого.
К прямолинейности своего господина Иогала тоже успел привыкнуть. Немного.
– Благодарю тебя, царь, – ответил Иогала с поклоном. И, выпрямившись, стараясь говорить как можно тверже, добавил: – Меня не придется разыскивать, ибо я всегда готов явиться по твоему первому зову.
– Я знаю, – покровительственно кивнул Урайн.

Глава 5
ГЕРФЕГЕСТ

562 г ., Двадцать второй день месяца Белхаоль 

На пятый день пути Элиен увидел Башню Оно. Детище Эррихпы Древнего. Клык Тардера. Устрашение врагов. Башню в легкой дымке. Далекую и близкую. Еще день пути – и ворота Тардера распахнутся для него.
Эту ночь Элиен скоротал в сегролне. Сегролна была всем для усталого путника – кровом, спасением, отдохновением и радостью. И могла одарить его любыми человеческими радостями, если у того, конечно, имелись деньги. Сегролна была и трактиром, и постоялым двором, и домом терпимости одновременно.
Элиен ограничился простым ночлегом. Оружие Эллата, Леворго, диофериды и напутствия, данные ему, как‑то не вязались с плотскими радостями. Элиену было совсем не до них. А главное – тела местных шлюх казались ему недостойными воплощения Гаэт.
Гаэт… Леворго и слова не вымолвил по ее поводу… Это что, обыденное дело – любить дух, входящий в статуи?

* * *

Вместе с толпой людей, спешивших в город, Элиен проехал под высоченной аркой Ворот Эррихпы, и вскоре течение вынесло его на базарную площадь, где кипела жизнь, принимавшая формы разнузданного веселья, мены, торга, ругани, заунывного пения. Мычали коровы, кудахтали куры, на разные голоса зазывали покупателей продавцы сластей и пряжи. Все это сливалось в мерный монотонный гул летнего базарного дня.
– Постой‑ка, ласарец, ты не одолжишь мне три медных авра до завтрашнего утра? – Рядом с Элиеном обнаружился человек, выделяющийся среди всех огромным ростом и всклокоченной грязной бородой.
На нем был нагрудник стердогаста – одного из тех шакалов войны, что служат в коннице, стерегущей южную границу Ре‑Тара вдоль Ориса. За его спиной виднелась двуострая секира. Головорез без страха и упрека. Элиен не любил таких, но заочно уважал, поскольку бойцами они были, по слухам, отменными.
– Нет, – отрезал Элиен.
Ему не было жаль трех медных авров. Его плащ, изумрудный плащ, нарезанный ленточками во время поединка с Эллатом, стоил, к примеру, в пятьсот раз больше. Элиен был равнодушен к деньгам. Зато неравнодушен к хамству.
– Как же так? – не желал отступаться стердогаст. – Ты не желаешь дать мне три медных авра? А ведь я могу взять и запросто заключить тебя, мальчик, под стражу. Как тебе такое?
– Никак.
Элиен легонько хлопнул Крума по бокам. Но в толчее не удавалось двигаться быстро. Не удавалось двигаться вообще. Элиен спешился и, расталкивая толпу, начал медленно удаляться с места едва ли приятного общения, ведя Крума под уздцы.
Человек, жаждущий трех медных авров, продолжал следовать за ним.
– Три медных авра, и я, возможно, пожалею тебя, мальчик.
Элиен обернулся к вымогателю. Тот был выше его на голову и старше на десяток лет. И все‑таки это не давало ему никакого права называть Элиена “мальчиком”.
– Послушай, брат, мне недосуг пререкаться с тобой, – старательно выговаривая каждое слово, сообщил ему Элиен. – Иди себе подобру‑поздорову.
Элиен двигался к выходу со скоростью улитки, пробирающейся сквозь стог сена Базарная площадь стала изрядно раздражать его своей разноголосой суетностью.
– Э нет, не годится отказывать Эрпореду! – Стердогаст стал поперек дороги и положил руку на плечо Элиена – Ты вздумал мне перечить, не даешь мне денег и вдобавок не очень любезен. За это тебя следует очистить от выступающих частей.
Элиен с отвращением вдохнул глоток воздуха, смешанный со зловонием, исходящим от Эрпореда. Чеснок, гнилые зубы и дубленая кожа…
Элиен стряхнул руку стердогаста со своего плеча. Драться на базарной площади – занятие для низкородных. Он усвоил это с детства и не хотел отступать от своих принципов.
Поэтому, несмотря на то, что назвавшийся Эрпоредом был ему крайне неприятен, Элиен все же был полон решимости окончить дело миром. Возможно даже, в самом деле придется поделиться с ним презренными медяками.
– Не стоит, – сказал Элиен и достал монеты. – Возьми. – Он протянул их Эрпореду.
Монеты лежали на его ладони, словно милостыня. Маленькие, жалкие, потертые. Во взгляде Элиена были лишь жалость и презрение.
Эрпоред понял чувства Элиена как нельзя лучше. Он ударил снизу по его раскрытой ладони. Авры упали в пыль. Упали под ноги, под копыта, упали невостребованными.
– Ты же сам просил их, отчего поступаешь столь странно? – Элиен был невозмутим.
– Не твое дело, мальчик. Я – стердогаст и должен оберегать порядок в Тардере. Немедленно отвечай, кто ты и зачем сюда прибыл. По тебе уже плачут стены нашей тюрьмы. Слышишь, как они плачут?
Эрпоред живо переключился с роли базарного вымогателя на роль блюстителя закона. На войне из таких, как Эрпоред, получаются отменные мародеры.
– Я не обязан держать перед тобой отчет, – отвечал Элиен. – Не хочешь брать денег – ты их больше не получишь.
Он снова вскочил в седло и направил коня в образовавшийся ненадолго просвет между телегами, груженными овощами и грудами расписных глиняных тарелок.
Можно было назвать это позорным бегством. Можно было назвать сдержанностью. Элиену было все равно.
Но отделаться от Эрпореда оказалось не так‑то просто. У самого выхода с базарной площади он таки настиг Элиена. Похоже, намерения его стали более серьезными. Он все время оглядывался на двух стоящих поодаль молодчиков и делал им всяческие знаки, желая, видимо, впечатлить Элиена.
– Мальчик, наш разговор еще не окончен! – гаркнул Эрпоред. – Во‑первых, мне очень нравится твой кошелек, а во‑вторых, твой меч. И в‑третьих, моим друзьям Тамме и Тимару – вон они стоят у колодца – очень интересно, какой парашей наполнена твоя голова. Ее содержимое может представлять опасность для нашего государства, – многозначительно заключил Эрпоред, подняв указательный палец.
Больше всего он был сейчас похож на юродствующего шута, которому господин приказал изобразить Эррихпу или на худой конец Эстарту.
“И вот его, Эрпореда, и его приятелей, я еще недавно жалел у Леворго, пытаясь хотя бы отчасти оправдать трусость Неферналлама тем обстоятельством, что их жизни будут сохранены для блага Ре‑Тара. Не стоило. Их жизни не стоят тех трех авров, что были с меня спрошены”, – подумал Элиен, не останавливаясь.
– Кому говорят, мальчонка? Оглох, что ли?! – Эрпоред стал потихоньку свирепеть и наливаться желчью, не желая мириться с невозмутимостью северянина, одетого в глухую броню безразличия.
– Скажи, отчего ты называешь меня мальчиком? – поинтересовался Элиен, глядя на Эрпореда в упор.
– Да потому что ты не бреешь бороды, потому что у тебя меч Эллата, потому что я знаю, каким образом он тебе достался.
– Каким? – Такой поворот разговора был для Элиена неожиданностью. Ему даже стало немного интересно.
– Ты, можно подумать, сам не знаешь. Эллат любит таких, как ты, – ладных безбородых красавчиков. Они заменяют ему жен, которых у него, как известно, нет и никогда не было, – торжествовал Эрпоред, будто дотошный историк, раскопавший в архивах уникальную любовную переписку двух особ царского достоинства.
Пока Элиен размышлял над предложенной версией своих взаимоотношений с Эллатом, Эрпоред жестом подозвал своих компаньонов к месту событий. Те незамедлительно явились, ухмыляющиеся и трусоватые.
– Ладно, я не нанимался объяснять тебе, что почем, слезай с коня и пошли куда скажу. Меч мне, сарнод мне. И попробуй только пискнуть, – перейдя на шепот, заключил Эрпоред.
Элиену стало совсем уже скучно, и он твердо сказал:
– Хватит!
Меч Эллата выпорхнул из ножен. Его острие начертило на нагруднике Эрпореда тот самый знак Тета, которым не так давно Мудрый Пес Харрены поприветствовал сына Тремгора. Знак Тета означал, что, имей Элиен намерение отсечь Эрпореду голову, он сделал бы это без сожаления.
А проворство, проявленное Элиеном в обращении с мечом, свидетельствовало о том, что голова Эрпореда была бы отсечена не только без сожаления, но и без малейшего труда. Последнего обстоятельства Эрпоред не понял.
– Ах ты, гаденыш! – взревел он.
Сразу же появились зрители. Толпа сгустилась на некотором удалении от дерущихся, образовав кривоватое полукружие.
Какой‑то доброхот взял жеребца Элиена под уздцы и отвел в сторону. Тимар и Тамма тоже почли за лучшее оказаться на безопасном расстоянии от своего главаря и его молодого, но, видать, опытного противника.
Сверкнула секира Эрпореда, с которой он управлялся едва ли хуже, чем ловкий Шет. С каких это пор такое оружие в почете у тардерских прохвостов? Но у Элиена не было времени на размышления. Эрпоред оказался весьма опытным бойцом.
– Ты, задний дружок Эллата, ты, сопливый выкормыш харренских блудниц, ты сейчас заплатиш‑ш‑шь, – шипел Эрпоред, наступая. Глаза его налились кровью.
– За что, по‑твоему, я должен тебе заплатить? – Меч Элиена, доселе лишь уклонявшегося, в первый раз скрестился с древком секиры.
– За свою гладкую харренскую рожу! – изрыгнул из себя Эрпоред и нанес Элиену удар в бедро.
Замешкавшийся Элиен не смог отразить его как следует, и на землю брызнула первая кровь. Кровь рода Акретов.
В этот момент Элиен почувствовал себя по‑настоящему взбешенным. Он подался вперед в глубоком выпаде, называемом у него на родине “итским мостом”, но не достиг цели. Несмотря на свой огромный рост, Эрпоред выказал завидную подвижность.
Народ, собравшийся вокруг, улюлюкал и кричал, подбадривая поочередно то одного, то другого противника. Из этих выкриков нельзя было установить, кому принадлежат симпатии толпы, да Элиен и не собирался этого делать.
Эрпоред же вел себя так, словно он и герой, и состоявшийся победитель, и вообще всеобщий любимец. Секира Эрпореда просвистела у самого уха Элиена. Но, чересчур увлекшись нападением и собой, всеобщим любимцем, Эрпоред совсем забыл об осторожности.
Он подался слишком далеко вперед и подставил мечу Эллата свой оставленный без нагрудника бок. Это стало роковой ошибкой Эрпореда. Элиен не упустил удобного случая, и его меч вошел в печень стердогаста. Тот рухнул на землю, исторгая проклятия и харкая кровью.
Элиен отер меч о край плаща. Кольцо зрителей сужалось вокруг него и поверженного Эрпореда, грозя в своем ненасытном любопытстве растоптать все и вся. Еще чуть‑чуть и…
Ух‑х. Толпа отхлынула на два широких шага; это Элиен очертил мечом “неприкосновенную землю”. Таково право победителя, и он не намерен отступать от своих прав.
Он склонился над Эрпоредом. Борода его алела смертью, руки были раскинуты, словно крылья птицы, а пальцы скрючились, выпустив на волю древко варанской секиры. “Шет окс Лагин никогда не расставался с такой, – подумал Элиен. – Интересно, в тот день, когда посольство было захвачено Урайном, секира была с ним?”
Элиен перевернул Эрпореда и задрал его пропитавшуюся потом и кровью рубаху. У этого сердце, как ни странно, было. Слабое утешение, но все‑таки, пожалуй, утешение.
Отряхивая пыль со своей одежды, Элиен сел на коня и под одобрительный рокот зевак направился прочь от места, где лежал поверженный Эрпоред. Сын Тремгора не знал, куда следует ехать, ведь в Тардере он был впервые. Но был совершенно уверен в том, что ехать необходимо.
Эрпоред навел Элиена на грустные мысли. Не случайная встреча. Не случайный поединок. Секира Эрпореда сегодня могла допьяна напиться крови рода Акретов.

* * *

– Милостивые гиазиры! Перечные лепешки и ают‑ское вино! Милостивые гиазиры! Оленье жаркое! Ни одного клопа в наших постелях! Ни одной недоступной красавицы в нашем постоялом дворе! И отменные перечные лепешки!
Голос зазывалы манил и увещевал. Голос переливался на разные лады. “У Каты Толстого” – так назывался постоялый двор, у крыльца которого Элиен натянул поводья своего жеребца.
– Ни одного клопа, говоришь? – переспросил сын Тремгора с поддельным недоверием.
– Ни одного! Клянусь ногой того барана, что был зажарен сегодня у нас на кухне, милостивый гиазир, – браво ответствовал зазывала.
– И ни одной недоступной красавицы?
– Ни одной, разве что я. – Зазывала расхохотался.
– И оленье жаркое?
– Так и есть, милостивый гиазир.
– Но ты же говорил, что зажарили барана?
– Как есть сбрехал про оленье жаркое. То баран был. Да ведь оба рогатые! – пуще прежнего расхохотался зазывала.
– А вино?
– Ну это, милостивый гиазир, вам лучше самому проверить, – сказал тот, берясь за поводья Крума, которые бросил ему Элиен.
Элиену понравился и сам зазывала, и заочно весь восхваляемый им постоялый двор, который занимал промежуточное положение между дорожной сегролной и представительной гостиницей для знати.
К числу несомненных достоинств этого заведения можно было отнести его изрядную удаленность от рыночной площади. Наверняка там сейчас все, кому есть до этого дело. Решают, как лучше поступить с телом Эрпореда и стоит ли предпринять поиски загадочного северянина? Или стердогаст сам виноват в попрании Права Народов и о северянине можно забыть?

* * *

Расположившись на массивной дубовой лавке, Элиен заказал себе пресловутого оленьего жаркого и кувшин вина из ягод терна. Хозяин, который, видимо, и являлся тем самым Катой Толстым, деловито отирая руки о передник, пообещал доставить все “в один момент”.
Первым принесли вино. Жаркого нужно было обождать. “Длинноват выходит у них один момент”, – подумал Элиен, прихлебывая вино в полном одиночестве.
Но одиночество его скоро было нарушено. На скамью рядом с ним опустился человек в сером плаще из козьей шерсти. Длинноволосый, безбородый. Последнее обстоятельство дало Элиену повод заподозрить в нем земляка. Или, по крайней мере, не заподозрить в нем стердогаста.
Взгляд незнакомца был живым и теплым, руки – ухоженными и белыми. На указательном пальце красовался перстень, который, будь Элиен хоть немного ювелиром, он оценил бы по меньшей мере в тысячу золотых авров.
Незнакомец был человеком явно не бедным, несмотря на невзрачность своей одежды. Он был старше Элиена, но годился ему скорее в дядья, чем в отцы. А возможно, сумеречный воздух таверны заставлял его казаться старше своих лет.
– Эй, хозяин, два кувшина молодого акийорского! – сказал незнакомец, приветственно кивнув сыну Тремгора.
Элиен внимательно всматривался в лицо человека, пытающегося завязать с ним знакомство. Но он ничего не мог прочесть на нем. Ни угрозы, ни своекорыстия, ни честолюбия. Только учтивость и дружелюбие. Этого, впрочем, было не так уж мало.
– Мне имя Герфегест, – представился человек.
Элиен назвал себя и выжидающе взглянул на собеседника. Толстый Ката принес заказанное Герфегестом акийорское, и тот, пригубив вина, заговорил:
– Сегодня утром я стал очевидцем твоего поединка с Эрпоредом. Я был среди зрителей, но вряд ли, Элиен, ты видел меня.
Элиен согласно кивнул. Ему и не приходило в голову всматриваться в толпу зевак. Ему некого было искать среди них.
– Я знаю цену Эрпореду и его дружкам, известным в Тардере вымогателям и хамам.
Элиен кивнул еще раз. Было бы странным, начни незнакомец сейчас объяснять Элиену, каким замечательным воином и честным гражданином был убитый им задира.
– Но ты, разумеется, не нуждался в моей помощи, когда проткнул его печень. – Герфегест сделал паузу, чтобы Элиен мог получше обдумать сказанное, хотя обдумывать было особо нечего. – Ты не нуждаешься в ней и сейчас.
– Это верно, – подтвердил Элиен.
– Ты не хочешь, чтобы тебе помогли советом. Ты силен, независим и горд. К чему тебе это?
Элиен никак не мог взять в толк, куда клонит Герфегест.
– Однако дело в том, что я как раз собираюсь помочь тебе советом. И если ты будешь столь любезен, если согласишься оказать мне помощь, то есть поможешь осуществить мне мое желание, которое заключается в том, чтобы помочь тебе, я буду благодарен и вдобавок дам тебе один никчемный совет.
– Если это доставит тебе удовольствие, я с удовольствием выслушаю твой совет. Однако заранее не могу обещать, что последую ему. Идет?
– Идет.
Элиен и Герфегест в шутку ударили по рукам, словно за провонявшимся луком столом таверны только что был продан племенной жеребец из царского табуна.
– Вот каков он, мой совет: немедленно уезжай из Тардера.
Элиен не знал, что ответить, и нарочито медленно отпил вина из кувшина.
– Ты помнишь дружков Эрпореда – Тимара и Тамму?
– Смутно.
– Тимар выследил тебя. Насколько мне известно, сегодня ночью к тебе собирается с визитом вся казарма стердогастов, у которых Эрпоред был сотником.
– Откуда тебе, Герфегест, известно об этом? Не ты ль один из них?
Герфегест пригубил вина и ответил:
– Если тебе интересно, человек ли я, отвечу: да, я человек, и в этом смысле я один из них. Если тебе интересно, не стердогаст ли я, отвечу: нет. Ты волен верить мне или не верить. Ты выполнил мою просьбу и выслушал меня. Спасибо тебе, Элиен. Прощай.
Герфегест коснулся руки Элиена, покоящейся на столе. Прикосновение это было мимолетным и легким. Но его хватило, чтобы Элиен почувствовал теплоту кожи своего собеседника и вдохнул тонкий аромат амиды, исходивший от плаща его нового знакомца.
Не успел Элиен опомниться, как Герфегест встал со своего места и направился к выходу из трактира. На крыльце тот задержался на чуть, чтобы расплатиться с толстым Катой, раболепно лопочущим что‑то себе под нос. Элиен медлил.
Но вот что‑то поднялось из самых глубин его “я”. Не головоног ужаса, нет, – иное.
Порыв захватил Элиена без остатка. Он вскочил из‑за стола и опрометью бросился прочь из трактира к коновязи, где, по его предположению, еще не успел простыть след Герфегеста.
– Герфегест! – крикнул он в темноту двора.
Крикнул еще раз. Но ему никто не отозвался. Коря себя за горячность и за глупость одновременно, Элиен побрел обратно.
Тишину ночи нарушали лишь приглушенные крики. Пирушка, нашедшая себе приют под крышей таверны, была в самом разгаре. Шелестела листва, в отдалении фыркали кони. На плечо Элиена легла чья‑то рука. Запах амиды.
– Ты звал меня, Элиен? – спросил Герфегест.
– Я уезжаю, – твердо сказал Элиен. – Быть может, ты подождешь, пока я заберу вещи из комнаты, и мы поговорим еще немного в каком‑нибудь другом месте?
– Я весь ожидание. – Герфегест артистично развел руками, что должно было означать и готовность, и радушие одновременно. – Это хорошо, что ты поверил мне. Только имей в виду – у тебя в распоряжении очень мало времени. Я велю седлать твоего жеребца.

* * *

Когда Элиен спускался по лестнице во двор, он услышал до боли знакомый лязг стали и, уже догадываясь, что увидит на улице, обнажил меч Эллата.
Герфегест дрался сам‑два. Тимар и Тамма – это были, конечно, они – орудовали двумя секирами, Стараясь достать гибкого, как ласка, Герфегеста.
Такого сын Тремгора не видел никогда в жизни. Бешеная пляска двух секир и подвижный, изворотливый человек, в каждый неделимый момент времени словно бы вписанный единственно возможным, умопомрачительным образом в стальной переплет смерти.
Удар. Секира должна была неминуемо раскроить ему череп, но в последнее мгновение Герфегест едва заметно подался вбок. В двух пальцах от его бедра брызнуло щепками бедро коновязи. В тот же момент перепуганный Крум, рядом с ухом которого прогудело недоброе лезвие, гневно заржал и наградил Тимара (или Тамму? – на них не написано) страшным ударом задних копыт. Элиен поймал отлетевшее тело на клинок. Одним меньше.
Все изменчиво. До этого их было двое против одного, а теперь остался один против двоих. Стердогаст повернул к Элиену перепуганное лицо. Наступило время Герфегеста.
Спустя несколько секунд обмякшее тело второго героя с филигранно свернутой головой было бережно опущено Герфегестом в навоз и пыль постоялого двора.

ПУТИ ЗВЕЗДНОРОЖДЕННЫХ 

565 г ., Двадцатый день месяца Гинс 

Мрачные ущелья Хелтанских гор, на дно которых никогда не заглядывает солнце.
Мир здесь был изменен,  изменен еще страшнее, чем в Сумеречном Лесу. Простой смертный не смог бы отыскать дороги сюда, как никогда не вышел бы живым из Лон‑Меара. Простой смертный, но не Звезднорожденный.
Урайн без колебаний Шел вперед. Он знал, что тропа под его ногами, тропа, задергивающаяся страшной огненной зыбью, тропа, скользящая змеей и неожиданно выворачивающая к нему отвратительную гнилозубую пасть, тропа, порой выскакивающая на гребень скалы, острый, как заточенная во сто крат тоньше волоса сталь клинка, – единственный путь к его цели и, кроме него, есть в мире только два человека, способных пройти ее до конца.
Воздух здесь был горек, как полынь, и с каждым вздохом, казалось, раздирал легкие на тысячи клочьев. Серьга в ухе Урайна сияла крохотным изумрудным солнцем. Ее свет порою был единственным, что озаряло его дорогу.
На некоторых участках тропы царила кромешная мгла. На других обитали обманчивые призраки, безмолвно склонявшиеся к земле при появлении Урайна, Длани Хуммера. Кругом стояла полная тишина, как и в Сумеречном Лесу.
На тропе ничему нельзя было удивляться. Урайн не удивлялся. После Лон‑Меара он навсегда разучился удивляться. Поэтому, когда тишину разорвал громоподобный раскат, Урайн и бровью не повел.
Он не знал, как именно должно выглядеть то место, куда он направляется. Он не знал, что укажет ему на достигнутую цель. Но когда рокот усилился и отвесная скала слева от тропы, дав трещину, начала разъезжаться в стороны, он понял, что достиг своей цели.
Урайн вошел в расширяющийся проем. Зеленый камень в его серьге засиял ярче солнца.
Казавшаяся доселе совершенно цельной, скала скрывала в своем чреве огромную пещеру. Ее идеально отполированный пол уходил вверх ступенчатыми уступами, словно сиденья для зрителей в харренском театре. А на каждом уступе неподвижными изваяниями, сидя по‑птичьи, застыли Воины Хуммера.
Они глядели перед собой невидящими глазами, напрочь лишенными век. Кутах. У ног каждого – изогнутый серповидный меч. Коготь Хуммера.
Стены пещеры слева и справа от Урайна были сплошь исписаны чьим‑то огненным перстом. “Чьим‑то”, – мысленно ухмыльнулся Урайн. Высокие столбцы оплавленных знаков Истинного Наречия Хуммера.
Урайн охватил все написанное двумя цепкими взглядами. Направо и налево. Так. Понятно. Мог бы изъясняться и покороче.
В углу на каменной тумбе лежал обруч с таким же серебристым отливом, как и тела кутах.
Урайн подошел к нему, помедлил полмгновения и, отбросив прочь остатки нерешительности, надел его на голову. Перед глазами поплыл молочно‑белый туман. Урайн почувствовал, как растворяется ткань его багряного плаща, выворачиваются назад колени, нос удлиняется и образует единое целое со ртом…
Когда зрение его прояснилось, все цвета показались ему оттенками серого. Тогда Урайн понял, что не ошибся. Он расхохотался – шестьсот глоток кутах издали дикий переливчатый рев.
Урайн встал – шестьсот кутах разом поднялись и выпрямились в полный рост. Урайн наклонился и поднял шестьсот мечей, лежавших перед ним. Они были тяжелы, остры, приятны на вид и отлично сидели в руке. С рождения он – шестьсот кутах – не видел ничего лучше. И ему не хотелось ничего больше, кроме как распороть мечами теплую плоть и, вырвав сердца врагов, утолить их теплом вечный холодный голод, сжигающий его тело – шестьсот тел – изнутри.
Теперь Урайн был многорук, многоног, многоочит. Управляться со всем этим богатством оказалось не так‑то просто. Он попытался переместиться на несколько шагов крайним левым кутах и понял, что ощущает сколопендра, решившая почесать двухсотой ножкой двести первую так, чтобы все остальные при этом остались неподвижны.
Целая колонна кутах, сталкивая друг друга вниз, полетела вниз по каменным уступам. Он попробовал еще несколько раз, и только с седьмой попытки отдельно взятый кутах смог выкарабкаться из‑под груды навалившихся на него тел и сделать несколько самостоятельных шагов.
С двумя дела обстояли уже хуже, но в конце концов двое кутах смогли встретиться внизу у выхода из пещеры и поглядеть друг другу в глаза. Потом хлопнуть в ладоши. Потом один присел, а второй взобрался ему на плечи. Сидевший выпрямился. Стоящий у него на плечах подпрыгнул. Да, таких игрушек у Урайна в детстве не было.
Потом уже трое кутах подошли к телу в багряном (Урайну он казался темно‑серым) плаще, распластанному у каменной тумбы. Дико было видеть себя самого, лежащего вот так, замертво, и глядеть на себя же несколькими парами чужих глаз. Настолько дико, что один из кутах наклонился и снял обруч с головы лежащего тела.
Перед глазами опять поплыл молочный туман…
Когда обратное воплощение завершилось, Урайн встал с каменного пола. Рядом с ним неподвижно застыл кутах, держащий в руках серебристый обруч.
– До Порядка и Блага еще далековато, – пробормотал Урайн, похлопав кутах по ледяному плечу, – но для первого раза неплохо. Очень неплохо.

565 г ., осень 

С Хелтанских гор спустилось и быстро двинулось на восток давно позабытое Сармонтазарой воинство. Пятьсот серебристых существ длинной цепочкой в затылок друг другу шли через леса, через реки и горы. Двухсот пятидесятое существо, находящееся в центре колонны, несло на своих плечах бесчувственное тело человека. На человеке был длинный багряный плащ и серебристый обруч. Еще сотня птицелюдей шла впереди, выстроенная полукружием.
И все, что видели они, что видели идущие в основной колонне, видел Октанг Урайн. Он вполне привык управляться со своим новообретенным воинством. Кутах шли споро и уверенно, словно единое существо о шести сотнях тел.
Но кутах голодали.
На третий день разведчики, идущие впереди, учуяли поселение. Над крышами низких, полуутопленных во мшистой земле домов курились дымы, флегматично ревела скотина, на небольших, огороженных жердями подворьях заходились лаем собаки. Они унюхали кутах издалека.
Колонна перестраивается, кольцом охватывая деревню. С телом Урайна остаются двое. Раздается беззвучный приказ, и кольцо быстро схлопывается. Некоторое время слышны испуганные крики, рычание собак, детский плач. Потом над ночной деревней воцаряется полная тишина.
С рассветом кутах уходят, а в лесу в двух лигах от деревни остается большая яма, засыпанная свежей землей.
В этой деревне жили гервериты. И во второй, через которую Воинство Хуммера прошло спустя два дня. И в третьей.
И ни в одном из селений, в которых кормились кутах, не осталось свидетелей их кровавых трапез.

Глава 6
ПЕРЕПРАВА

562 г ., Седьмой день месяца Алидам 

С тех пор как Элиен и его новый знакомец покинули Тардер, прошло тринадцать дней. Дороги Ре‑Тара ни в чем не уступали харренским, а Тракт Таная, который пересекал всю страну с севера на юг, вообще считался лучшей дорогой Сармонтазары. Четыре сер поносных колесницы в ряд могли лететь по нему быстрее птиц – и это чистейшая правда, подтвержденная Ре‑тарской войной.
Элиен спешил воспользоваться Трактом, пока тот совпадает со Знаком Разрушения. Каждый день они с Герфегестом покрывали двухдневную норму, предписанную конному войску Уложениями Айланга. Крум чувствовал себя превосходно, лошадь Герфегеста – тоже. Оба были отменными грютскими скакунами, до которых ре‑тарским лошадям было очень далеко. Они, кажется, подружились.
Элиен считал, что погоня стердогастов им больше не угрожает. Однако Герфегест, видимо, придерживался другого мнения. Иногда, при сильном северном ветре, он останавливался и с таким выражением лица, словно читал старинный трактат о поваренном искусстве, втягивал носом воздух. Иногда ему удавалось учуять что‑то, одному лишь ему ведомое, и тогда Герфегест недовольно качал головой.
Элиен догадывался, что тот опасается погони стердогастов, но предпочитал помалкивать. Сын Тремгора уже привык к тому, что Герфегест сам решает, когда и о чем нужно говорить. Если Элиен начинал какой‑то разговор, который Герфегесту был неинтересен, то слышал в ответ одни лишь загадки.
Так, спросив однажды напрямую, кто он такой, Герфегест, и чем промышляет, Элиен услышал: “Я – Герфегест, носящий также кое‑где имя Тофа, а промышляю я удовольствием”.
В другой раз Элиен осведомился, какие дела гонят Герфегеста на юг, в землю грютов. Тот ехидно покосился на него и сказал, что Элиен сейчас как две капли воды похож на наставника, который его, Герфегеста, в детстве сильно поколачивал.
На третий день, запершись в отведенной ему комнате в очередной сегролне, Элиен спросил у раковины Леворго, кто таков, по ее мнению, Герфегест. “Есть разница?” – философически ответила вопросом на вопрос раковина, и Элиен совсем пал духом.
Чтобы не морочить себе больше голову, Элиен решил, что Герфегест – контрабандист, промышляющий торговлей запрещенными усладительными зельями. В Харрене с такими разговор был суровый и короткий, поэтому сын Тремгора больше к этому вопросу не возвращался.
Так или иначе, с Герфегестом ехать было определенно веселее, чем одному.
Каждое утро Элиен, улучив удобный момент, сверялся с картой. Он уже давно заметил на ней крохотное изображение меча, которое, как нетрудно было догадаться, перемещалось по карте в точности так, как Элиен перемещался по Сармонтазаре. За мечом на зелени ре‑тарских полей оставалась рваная черная борозда. Впереди уходила на юг красная дуга, столь небрежно и столь изящно очерченная Леворго.
Пока что все шло очень хорошо Даже лучше, чем Элиену того хотелось. Чем сейчас занят Урайн? Где его пресловутые ловушки? Способен ли он распространить свое магическое могущество до Тракта Таная или нет?
Элиен пребывал в постоянном напряжении. Ночами, во время короткого отдыха в сегролнах, он не расставался с оружием, просыпался от каждого шороха и однажды до смерти перепугал одного из постояльцев, которому вздумалось выйти среди ночи по нужде, причем по возвращении его угораздило перепутать двери.
Бедолаге повезло. Над его ухом среди ночи завис меч Эллата, и только благодаря железной выдержке Элиена клинок не прошел последних двух роковых пальцев. Невинно пострадавшего пришлось задобрить деньгами.
И только однажды сегролна подарила Элиену наслаждение. Только однажды.

* * *

Ближе к вечеру разразился чудовищной силы град. К счастью, когда первые горошины льда пронзили мутный воздух Тракта Таная, предусмотрительные Элиен и Герфегест уже пили хмельной напиток из кобыльего молока в сегролне.
Вдруг дверь отворилась, и вошли двое. Старик и девушка. Они сели за соседний стол.
Герфегест не обратил на вошедших никакого внимания, зато Элиен не сводил глаз с вошедшей девушки. На вид ей было не больше пятнадцати. Ее волосы и одежда были мокры. Рыжие локоны спускались на ее хрупкие плечи змееобразными прядями. Она вся дрожала от холода, и с ее точеного носика то и дело скатывалась очередная капля.
Старичок, судя по разговору, обрывки которого долетали до Элиена, приходился ей дядей. Они следовали на ярмарку, которая обещала быть в одном из соседних селений. Старик звал девушку Теллой, а она его любезным дядюшкой.
Телла была высока и худа, быть может даже излишне, глаза ее были грустны, словно осеннее утро, а в манерах было что‑то от изнеженной жрицы. Она не была ни вульгарна, ни многословна, и спустя некоторое весьма непродолжительное время, за которое вошедшие успели скромно отобедать, Элиен почувствовал к ней особого рода влечение, которое начало настойчиво искать себе выхода.
Элиен не знал, насколько доступна понравившаяся ему девушка, но отказываться от своих намерений ему не хотелось. Он позвал трактирщика и за небольшую мзду поручил ему узнать у опекуна Теллы, не уступит ли он племянницу на один, всего лишь на один вечер. Сально улыбнувшись, трактирщик побежал наверх. Туда, где располагались в снятой комнате Телла и ее дядя. Вскоре он вернулся. Его лукавый прищур говорил больше, чем любые слова.

* * *

Телла оказалась милой девушкой. В меру скромной, в меру глупой, в меру изящной. Быть может, только слишком наивной. Волосы ее отливали медью, а глаза были цвета весеннего луга.
Для начала она спела Элиену одну из песен, какими обычно созывают народ на ярмарке, затем она болтала о том о сем – о здоровье маменьки, о прошлогоднем неурожае. Бедняжка, похоже, имела весьма смутное представление о том, за что столь знатный и мрачный на вид воин заплатил ее дяде так много золотых монет.
Затем Телла танцевала, плавно покачивая своими худыми бедрами из стороны в сторону. Обаятельно смеялась и снова несла чепуху. “Похоже, она действительно понятия не имеет, зачем она здесь”, – подумал Элиен.
Телла понравилась Элиену. Даже слишком. Но на вопрос “Что делать дальше?” ни она, ни Элиен не могли дать вразумительного ответа. Слишком странным было бы предаваться любви с молодой особой, которая, похоже, понятия не имеет, откуда берутся дети.
– Сколько тебе лет? – спросил наконец Элиен, взяв в плен ее маленькую руку.
Ответ удивил его – ей не было даже четырнадцати. В харренских землях достигшими брачного возраста считались лишь шестнадцатилетние.
– Ложись! – Элиен довольно грубо указал Телле на ложе, застеленное овчиной.
Девушка была покорна его воле. Ее глаза смотрели на воина с плохо скрываемым любопытством. В них не было ни желания, ни страсти, ни даже страха.
Элиен вынул из сарнода –браслет из черных камней. Браслет Гаэт.

* * *

– Милостивый гиазир, ты снова подарил мне жизнь, – сказала Гаэт, приподнимаясь на ложе, и ее полные губы обнажили ровный ряд белоснежных крупных зубов.
Элиен молчал. Он не смог поймать тот миг, когда совершилось столь чудесное превращение. Телла исчезла. Вместо нее на желтых кудрях овчины лежала Гаэт.
– Гаэт, – прошептал Элиен.
Одежда слетела с него, словно с клена – добыча осеннего ветра. Гаэт, в отличие от исчезнувшей Теллы, была раскованна, опытна и горяча. И вот уже два тела сплелись на ложе в ожидании глотка вечности. И бревенчатые стены грязной комнаты деревенской сегролны превратились в жертвенное капище, где вершится священный обряд любви.
Элиен не помнил, сколько раз за эту ночь их объятия оканчивались удвоенным стоном. Он не помнил, когда и как исчезла Гаэт. Но он помнил, как перед самым рассветом она прошептала ему в самое ухо фразу, смысл которой он сумел понять лишь спустя несколько дней.
– Бойся медленноструйного Ориса. Бойся тихой воды под замшелыми бревнами, – сказала Гаэт и растаяла в утренней дымке, оставив в объятиях Элиена вконец обессилевшую двенадцатилетнюю женщину. Браслет лежал рядом. На нем оставалось четыре камня. Всего лишь четыре.
Только через одиннадцать лет сын Тремгора узнал о том, что Телла умерла спустя два дня после их встречи. Но и тогда он не пожалел о случившемся…

* * *

Элиен и Герфегест оставили Тракт Таная на востоке и углубились в лес по одной из многочисленных троп, на которых изредка можно было встретить крестьянина с вязанкой дров или пугливую косулю. Последние, как правило, сразу же становились жертвами Герфегестовых стрел. Им нужна была еда, а о сегролнах в этой глуши не приходилось и мечтать.
– Где‑то здесь должен быть мой плот, Хуммер его пожри, – недоумевал Герфегест, расхаживая по колено в застоявшейся воде среди высоких тростников, которыми глухо поросли берега медленноструйного Ориса.
– Все‑таки ты недобрый человек, – дружелюбно заметил Элиен, жуя травинку. – Добрые люди не прячут плотов по плавням. Они едут в Нелеот, платят пошлину, и перевозчик везет их куда душа пожелает.
– Ты, добрый человек, помог бы мне лучше плот отыскать, а то до утра ведь провозимся. Ты ведь, кажется, так спешишь, что твоя собственная тень отстала на полпути и валяет девок в какой‑нибудь сегролне.
Элиен отшвырнул травинку. Он поднялся, предвкушая воду, хлюпающую в сапогах, и серебристые молнии водобегающих пауков, когда Крум, мирно пощипывавший траву рядом с кобылой Герфегеста, вдруг взвился на дыбы и негодующе заржал.
Серебристые молнии… Почему он подумал о серебристых молниях? Может быть, потому, что в небе с востока на запад пронеслась удивительно крупная падающая звезда? Какая‑то странная, двойная, падающая звезда, которая к тому же не упала.
– Эй, Герфегест! – крикнул Элиен.
Молчание. Безветрие. Никакого намека на шорох в тростниках. Уже не вечер, но еще не ночь.
Позвать еще раз? Глупо. Если это шуточка, то это очень гнилая шуточка. Элиен может звать хоть двадцать раз, негодяй все равно не отзовется, а потом выскочит, гукая что‑нибудь нечленораздельное, и тогда Элиен крепко поколотит негодяя. Но если это не шутка, то…
По спине Элиена пробежал отвратительный холодок. Только бы не стрела. Это так обидно – стрела в затылок. Никаких шансов даже для Первого Меча Харрены.
Со всех сторон поляну обступали деревья. До ближайшего края леса – шагов пятьдесят. И непроглядная стена камышей. Можно получить стрелу откуда угодно. Очень неуютно и глупо топтаться вот так, закрывшись щитом, выставив меч в оборонительной стойке и ожидая, когда некто (или нечто?) решится на нападение.
Крум заржал еще раз. Жеребец Элиена и кобыла Герфегеста бросились к реке. Ну а ему, Элиену, куда броситься?
Из леса вылетело метательное копье и уткнулось в землю у ног Элиена. Слабовато бросили – не умеют или не хотят? Вслед за первым с разных сторон вылетело еще около двух дюжин. Бросали опять словно бы нехотя, но от некоторых все же пришлось уклониться. Одно из копий со звоном ударилось о щит Элиена с такой силой, что сын Тремгора с трудом устоял на ногах. Тяжелые копья.
– Брось оружие, северянин! – заорали из леса на ре‑тарском. – Мы свое уже бросили!
Вслед за этим по всей окружности поляны раздался гогот.
Элиен облегченно вздохнул – стердогасты. Потом припомнил, как непросто было одолеть одного Эрпореда, и подумал, что если стердогастов столько, сколько копий, а именно это они и хотели сказать своим обстрелом, то шансов у него практически никаких. Утешало разве вот что: пожелай они его убить, уже давно убили бы – от двух дюжин копий может увернуться только ветер.
– Оружие мне слушать не мешает! Говорите, чего надо! – крикнул Элиен.
Стердогасты опять загоготали и вышли из леса, подковой охватывая Элиена.
– Где твой дружок, грютская гадюка? – спросил один из них, наверное, большой друг покойных Эрпореда, Тимара и Таммы.
– Сбежал, – безразлично ответил Элиен. Он не сомневался в том, что Герфегест им неинтересен, а главную ценность представляет он сам.
– Если пойдешь с нами, останешься жив, – посулил стердогаст.
– Вы тоже будете живы, если уберетесь немедленно.
Стердогасты подходили все ближе и убираться никуда не собирались. Копий у них не было, луков, скорее всего, тоже. Насколько позволяла видеть молодая луна, восходящая над лесом, все Стердогасты были вооружены варанскими секирами.
Элиен быстро воткнул меч в землю, схватил первое подвернувшееся копье и, вложив все силы, метнул его в самого болтливого из стердогастов. Тот, кажется, этого не ожидал. Копье раздробило ему правое бедро, и он упал, заливаясь криком и кровью.
Остальные бросились бегом к Элиену. Он успел метнуть еще два копья, столь опрометчиво предоставленные в его распоряжение стердогастами, успел отрубить третьему копью наконечник – вышла вполне подходящая палка – и вступил в рукопашную схватку.
Щит в таком бою служил разве лишней обузой. Элиен швырнул его, как метательный диск, в тех, кто заходил со спины. В левой руке сына Тремгора была палка длиной в человеческий рост, в правой – лучший меч Сармонтазары. Не так мало против двадцати забияк, и все‑таки мало.
Припав на одно колено, Элиен достал первого “итским мостом”. На этот раз получилось то, что не прошло на базарной площади Тардера.
Противник прохрипел всякую всячину на гордом наречии Эррихпы и выронил секиру. Воспользовавшись его обмякающим телом как большим щитом, Элиен защитился от нескольких ударов, огрел по ногам древком одного особенно вертлявого, а другому обрубил секиру вместе с правой кистью – пусть расслабляется.
Противников было так много, что они не могли реализовать сразу свое численное преимущество. С Элиеном одновременно имели возможность драться разве что трое. Но пока трое работали, остальные отдыхали, а если кто‑то уставал или, раненный, выходил из боя, его место тут же занимал другой.
Элиен хорошо начал, выведя из строя пятерых и вскоре шестого – того он просто пронзил насквозь. Однако потом стало труднее; стердогастам явно должно было хватить сил до самого утра, а Элиену – самое большее до полуночи.
Неожиданно один из отдыхавших стердогастов вскрикнул и упал. В его шее дрожала стрела.
Элиену было не до него, но когда упал второй, не обращать внимания на стрелы стало невозможно. Его противники вышли из боя и откатились назад. Тотчас же был поражен третий.
Стрелы летели откуда‑то со стороны Ориса. Стердогасты побежали. Прежде чем они скрылись в лесу, им пришлось оставить на поляне еще трех своих людей – двоих прикончили стрелы, одного достал Элиен метательным копьем.
Чуткий слух Элиена уловил за спиной легкие, беззвучные для неопытного уха шаги. К сыну Тремгора подошел Герфегест, держа лук с вложенной в него стрелой.
– Ты силен в рукопашной, как я погляжу, – заметил он тихо.
– А ты силен в тростниках, – так же тихо одарил его ответным комплиментом Элиен. Он напряженно вглядывался туда, где исчезла свора стердогастов.
– Я давно учуял их приближение, и когда они подошли достаточно близко, счел, что лучше им меня не видеть – иначе как бы я смог помочь тебе, насаженный на копье, словно вьюн на вертел?
– Разумно.
Поляна была украшена восемью телами. Насколько Элиен помнил, по меньшей мере трое из них еще были живы и в язык не ранены. Виду они, конечно, не подавали. Лежали как жуки‑притворщики.
Элиен подошел к одному из них, которому он перебил ноги древком копья, и, ткнув мечом в шею, предложил:
– Поговори со мной, иначе больше уже ни с кем не поговоришь.
Вместо ответа, стердогаст ловко отбил меч от своего горла левой рукой и, перевалившись на бок, попытался достать Элиена кинжалом. Элиен небрежно парировал его слабый удар и сразу же зарубил необщительного стердогаста.
Настал черед следующего, с пробитым бедром. Тот был, похоже, действительно без сознания – возможно, с перепугу, – потому что Элиен не смог расшевелить его, даже уколов мечом в открытую рану.
Оставался третий, с распоротым животом. Элиена, однако, опередил Герфегест.
– Следи, чтобы он не дергался, – попросил он Элиена и присел над раненым на корточки.
Герфегест подложил левую руку стердогасту под затылок, а пальцами правой ткнул ему в горло. Раненый открыл глаза и смешно ойкнул. “Душит он его, что ли?” – в недоумении подумал Элиен.
Герфегест глухо зашипел, глядя прямо в бессмысленные глаза стердогаста, и спустя некоторое время спросил:
– Как вы попали сюда?
– Две птицы, – ответил стердогаст в той же манере, то есть немного пошипев, прежде чем заговорить.
– Кто послал вас?
– Человек, как птица. Птица, как человек.
– Кто ему был нужен?
– Убийца Эрпореда.
– Живым?
– Да.
– Ты умираешь.
– Я знаю.
– Уходи спокойным.
Герфегест убрал руки. Голова стердогаста безвольно упала. Суровое лицо воина было безмятежно, маска боли покинула его навсегда.

* * *

Плот все‑таки отыскался, хотя Герфегест клялся‑резался, что оставлял его шагов на сто выше по течению.
Кони долго не хотели заходить на плот. Крум, который был приучен преодолевать реки вплавь, видимо, считал плот оскорблением своего высокого конского достоинства. Кобыла Герфегеста, по его собственным уверениям, пересекала Орис на плоту несчетное число раз, но сейчас почему‑то заартачилась.
Герфегесту пришлось долго уговаривать ее, нашептывая на ухо какие‑то грютские не то стихи, не то заклинания – Элиен толком не понял. Наконец кобыла поддалась его уговорам и нехотя ступила на замшелые бревна. За ней, чтобы не ударить мордой в грязь, последовал Крум.
Элиена не покидал неприятный осадок, оставшийся после стычки со стердогастами. Во‑первых, Харрена и Ре‑Тар – древние союзники, и не пристало северянам рубить друг друга по указке кутах, а в том, что стердогасты сносились с кутах и Серебряными Птицами, о которых рассказывал Леворго, сомневаться не приходилось. На это недвусмысленно указывали слова раненого, а Герфегест утверждал, что в его руках говорит правду и только правду даже Первый Церемониймейстер Ре‑Тара.
Во‑вторых, Элиен был нужен им живым. Это, конечно, спасло ему жизнь, но не могло йе вызвать удивления. Зачем стердогастам, которые, конечно, действовали по наущению Урайна, понадобился живой Элиен? Не за тем ли, зачем в конце прошлой осени был пленен секретарь варанского посольства, его Брат по Слову, Шет окс Лагин?
А зачем Урайну Шет? Если бы Элиен не продолжал скрытничать перед Герфегестом, он не задумываясь задал бы эти вопросы раковине, а так приходилось перекатывать их на языке, как вываренные в меду орехи, только сладости в них не было никакой. Эти орехи были выварены разве только в собачьей желчи.

* * *

Плот степенно раскачивался на водах могучего Ориса. Луна – усохший цветок Солнца – заливала землю ровным белесым светом. Северный берег почти скрылся из виду, южный медленно приближался.
Шесты уже давно не доставали дна, но Герфегест успокоил Элиена, сказав, что они попали в правильное течение и скоро их вынесет к месту, где будет помельче, и тогда они спокойно выгребут к берегу.
Крум и лошадь Герфегеста продолжали волноваться. Стоило большого труда упросить их лечь и успокоиться. Плот был сделан добротно, но все‑таки рассчитан на меньший вес. Поэтому вода иногда перекатывалась через бревна, усиливая ощущение неуюта и шаткости их положения.
Элиену припомнились слова Гаэт, произнесенные устами Теллы перед расставанием: “Бойся медленноструйного Ориса. Бойся тихой воды под замшелыми бревнами”.
Время шло, а шесты никак не находили себе опоры в вязком донном иле.
– Странно, – заметил Герфегест, пристально глядя на юг. – Мы должны были приблизиться к берегу, потому что течение здесь идет немного наискосок, но мы, похоже, остаемся посередине реки.
“И таким образом, постепенно отклоняемся от Знака Разрушения”, – с тревогой подумал Элиен. Сила Ориса велика, ночь длинна, а шест – не весло, им до берега не догребешь. Уж не стоит ли плюнуть на все и броситься вплавь? А то ведь можно встретить рассвет и в Нелеоте.
Элиену стало не до лишней скрытности. В конце концов, Герфегест и так, судя по всему, знает куда больше, чем говорит. Если он узнает еще что‑то, то можно быть уверенным, что он не станет делиться своим знанием с первым же встречным забулдыгой.
Элиен достал раковину.
– Память о ловкой любовнице? – ехидно спросил Герфегест. Зоркий у него глаз. Казалось ведь – смотрит на юг.
– Что‑то вроде этого, – кивнул Элиен. Ему показалось, что раковина слегка вибрирует в его руках. Он поднес ее к уху.
– Наконец‑то, я уж думала, не докричусь, – шумно вздохнула раковина. – Внизу, под плотом…
Элиен не дослушал.
Потому что в это время плот провалился на два локтя в воду, словно чья‑то невидимая рука схватила его снизу и повлекла в непроглядную пучину Ориса. Потом плот был отпущен и шумно вылетел на поверхность воды.
– Сыть Хуммерова! – заорал Герфегест. Как видно, и ему не был чужд страх.
Перепуганные насмерть кони бросились в воду. Элиен не устоял на ногах и основательно ушиб левое колено. К счастью, он остался на плоту, но его шест упал в реку.
– Крум, назад! – крикнул Элиен. Безо всякого результата. Кони плыли к южному берегу.
И в этот момент из воды поднялось мерцающее нечто. Элиен не успел разглядеть его в неярком свете луны, а нечто уже оседлало Крума и, непостижимым образом развернув коня, направило его назад к плоту.
Это был не человек, но кошмар человека, его страшный сон, то, что оставляет после себя недобрая душа утопленника. В руках у призрака было что‑то похожее на шест. Призрак, казалось, всасывает в себя воду, обретает какое‑то колдовское подобие плоти, и то же самое происходит с его шестом.
Герфегест, знавший один ответ на все вопросы судьбы, выстрелил. Промахнуться с десяти шагов было невозможно. Стрела, расплескав несколько мелких брызг из полупризрачного водяного тела, прошла сквозь него навылет, не причинив, похоже, ни малейшего вреда.
Шест призрака переливался теперь в свете луны мрачными оттенками жидкого олова. А на его конце, обращенном к плоту, образовался зазубренный наконечник, вид которого не сулил ничего хорошего. На расплывчатом доселе лице призрака обозначились огромные глаза, в которых змеились, словно пиявки, два нелюдских продолговатых зрачка.
Взглянув в них, Элиен понял все. Киад, вечер, большая речная галера, какую гервериты называют сагерной. Угрюмый человек привязывает к ногам старика огромный камень. Короткие ритуальные формулы приговора. Именем Корня Вязов… За порчу и злое наущение… В назидание прочим… Препоручить Октанга Сарома заботам пиявок…
Далеко унес тебя Вечный Орис за сорок лет, бездарный колдун Октанг Саром, отец разорителя могил Октанга Парса, дед Пожирателя Сармонтазары, Длани Хуммера, Октанга Урайна, который не смущается нынче тревожить души предков ради своего злого дела!
Герфегест полоснул стрелой по языку. Наконечник стрелы обагрился кровью. Герфегест был страшен. Его лицо, казалось, совершенно окаменело, но в глазах бушевала неукротимая ярость, а с губ слетали звучные слова чужого языка. Элиен не сомневался в том, что нет такого наречия в Сармонтазаре. Возможно, на нем говорил Хуммер, а возможно, те, кто были до него, – рассудок отказывался служить при мысли об этом.
Герфегест натягивал тетиву, но призрак опередил его. Острога ринулась прямо в грудь лучника, чьего имени Октанг Саром не знал, но чья стрела, обагренная теперь кровью живого, сулила ему вечное забвение.
Элиен успел. Щит Эллата встретил острогу в двух локтях от груди Герфегеста. Неярко блеснув, острога разлетелась на мириады брызг. Единственный щит в Сармонтазаре мог выдержать удар этой остроги, и он выдержал. Щит – но не его хозяин. Элиен испытал обжигающую вспышку боли, которая, поднявшись по руке, ударила в самое сердце. Элиена отшвырнуло назад, и они с Герфегестом на пару оказались в воде.
Когда Элиен, ухватившись рукой за осклизлые бревна плота, огляделся по сторонам, врага видно не было. Ошарашенный Крум греб к южному берегу. Рядом с Элиеном покачивался на поверхности Ориса Герфегест.
– С тобой все… – начал Элиен, когда Герфегест, даже не успев вскрикнуть, резко ушел под воду.
Элиен мгновенно сообразил, что это означает. Он, не задумываясь ни на миг, нырнул следом – благо тяжелое оружие Эллата само тянуло ко дну.
Перехватив меч левой рукой, чтобы освободить правую, Элиен потянулся ею в мутную темноту, бешено работая ногами. В непроглядной воде что‑то блеснуло – надо полагать, глаза доброго дедушки Урайна. Выше его глаз сгущалось пятно темноты, в которой узнать Герфегеста было невозможно, но узнавать больше было некого. Значит, Герфегест.
Элиен надеялся, что за спиной его попутчика все еще висит колчан, в котором сыщется хотя бы одна стрела. Да, она была Пальцы Элиена сомкнулись на жестком оперении.
Выдернув ее, Элиен, помня пример Герфегеста, на выдохе, чтоб не захлебнуться, полоснул себя по языку и сразу же, пока на ее наконечнике оставалась хотя бы пылинка крови, устремился вниз, к мерцанию призрака. Сильный удар. Стрела вошла прямо между глаз врага.
К счастью, хватило и того, что наконечник стрелы изведал прикосновение человеческой крови. Призрак исчез, а Элиен, подхватив Герфегеста, потащил его к поверхности.
Когда мозг уже заволакивало розовым туманом и казалось, что щит Эллата весит больше самого тяжелого мельничного жернова, они наконец выплыли на поверхность; свет луны показался Элиену столь ярким, что он с удовольствием зажмурился.

* * *

Орис не был Кассалой, которую Элиен месяц назад смог переплыть из чистого озорства при полном вооружении. Орис был шире по меньшей мере вчетверо, и у них, обессилевших после утомительной борьбы с водяным умертвием, почти не было шансов доплыть до берега – южного или северного, не важно, поскольку они находились ровно посередине плеса.
Их спасли кони. Когда Элиен был уже готов распроститься со щитом Эллата, который нестерпимо тянул ко дну, впереди показались белые буруны, и сын Тремгора, с неприятным холодком заподозривший появление очередных родственников Урайна, вскоре вздохнул с облегчением – это были Крум и кобыла Герфегеста.
Достигнув все‑таки берега, подсчитали потери. Герфегест остался без лука, Элиен – без карты и раковины. Герфегест безучастно пожал плечами, Элиен же был в неистовстве, на бурное выражение которого, впрочем, не хватало сил. Успокаивало лишь то, что, во‑первых, оба живы, а во‑вторых, судьба оставила сыну Тремгора меч с Тиарой Лутайров.

ПУТИ ЗВЕЗДНОРОЖДЕННЫХ 

564 г ., Варан 

Законы Великого Княжества Варан просты и справедливы. Право на получение государственных должностей имеют лишь те, кто прошел военную службу и отличился в бою. Чем выше заслуги, тем больше шансов у тебя быть избранным Княжеским Советом на высокий пост.
Шет окс Лагин пришел в варанский флот (в Варане почти все войско – флот, а почти вся пехота – морская пехота) в возрасте восемнадцати лет и какое‑то время состоял при капитане галеры порученцем. Естественно, его пламенная природа жаждала большего, и большее случилось.
По соседству с Вараном, на скалистом и угрюмом полуострове Цинор, устремленном на север уродливым языком и отделяющем от океана море Фахо, обитает разбойный народ смегов. Земель у них мало, а те, которые есть, – бесплодны, как только может быть бесплодна щебенистая глина.
Никаких сокровищ недра Цинора не таят, а женщины смегов отнюдь не во вкусе солдат просвещенных народов. Смеги – умелые мореходы и отчаянные бойцы, чем и живет их немногочисленный, но знаменитый народ. Смеги с гордостью говорят о себе, что никогда не гнули спину ради своего пропитания, и это правда.
Ради своего пропитания смеги гнут только луки, а ветер гнет ажурные мачты их вертких посудин. Горе кораблю вольных торговцев, отставшему от каравана в виду Цинора! Горе жирному ре‑тарскому двухмачтовику, выброшенному бурей на суровые камни Цинора! Горе варанскому карательному отряду, заплутавшему среди бесчисленных ущелий и речушек Цинора!
Но горе и смегам, если очередной Великий князь, вступая в правление, захочет войти в исторические анналы под звонким прозвищем. Бронзовый Бык. Бич Смегов. Искоренитель. Сокрушительный Гребень Счастливой Волны. Тогда вся ярость Варана обрушивается на Цинор, и только поразительная отвага да горные неприступные крепости спасают народ смегов от полного истребления.
Шету окс Лагину повезло. Когда он уже охрип орать на гребцов, носить на берег любовную переписку капитана (галера стояла в Урталаргисе, столице вольных торговцев и, соответственно, их скучающих жен) и встречаться одновременно с тремя высокородными особами, подошел срок и Княжеский Совет избрал на правление просвещенного Лотара окс Мидана.
Князь любил слова харренской поэзии, топот грютских скакунов и бой боевых барабанов. А тут еще смеги, на свою беду, перехватили разом три корабля, следующих из Таргона в Пиннарин и везущих, помимо прочего, четыре сотни закупленных по его личному заказу свитков из Ровентской библиотеки. Поэзии Лотар окс Мидан, таким образом, лишился, зато появился повод постучать в боевые барабаны.
Дело затевалось серьезное. Речь шла не об обычной карательной экспедиции, а о большой войне. К смегам направили послов с Дарами Смерти, а армию стали готовить к выступлению.
“Во дни объявленной в соответствии с Правом Народов войны клянусь быть моему Брату по Слову верным союзником и сражаться с его врагами, как со своими собственными”. Так на рейде Урталаргиса появилась корабли под харренскими стягами. На это в общем‑то Лотар окс Мидан и рассчитывал, когда объявлял войну по всем правилам.
Война со смегами была кровопролитна, быстротечна и совершенно безрезультатна, как, впрочем, и все предыдущие. Пройдя вдоль западного побережья Цинора, смешанный варанско‑харренский флот сжег все поселения смегов, до каких только могли дотянуться десантные отряды за один дневной переход, растерял порядочно солдат в засадах и в ночных стычках, обогнул мыс Форф и двинулся на юг.
Во всех сражениях Элиен и Шет окс Лагин дрались плечом к плечу. Когда стрела настигла капитана их галеры, на его должность заступил Шет окс Лагин. Элиен к почетным знакам отличия в чужом войске не стремился, но воевал отменно, и счет сраженных им противников приближался к четвертому десятку.
Через три дня после выхода в океан случилось великое несчастье. Невиданной силы шторм, какого варанские ветераны не помнили вот уже тридцать пять лет, обрушился на корабли. Не помогли ни выучка варанских моряков, ни охранительные заклятия на бортах, ни призывы к Пенному Гребню Счастливой Волны.
Элиен и Шет окс Лагин были в числе спасшихся. На чужом берегу, вдали от своих, обессиленные борьбой со стихией, оказались полторы тысячи варанских и харренских солдат, матросов, гребцов.
После первого же нападения смегов, которое не заставило себя долго ждать, от них осталось чуть больше трети. Все крупные военачальники, вплоть до капитанов галер, погибли. Неожиданно оказалось, что Шет окс Лагин – самый старший по должности. Единодушным мнением они с Элиеном были провозглашены вожаками отряда.
В это время стало известно, что князь Лотар окс Мидан с сухопутным войском осадил крепость смегов Хоц‑Дзанг. Было решено пробиваться туда.
Поход Пятисот, как сразу же окрестил возвращение отряда Шета окс Лагина один склонный к героической поэзии галерный раб, был поразительно труден. Немногие уцелевшие еще долго не могли поверить в свое спасение. С сухопутным войском Лотара окс Милана, безуспешно осаждавшим Хоц‑Дзанг, удалось соединиться восьмидесяти трем самым удачливым рубакам. Первое место среди всех самых удачливых рубак, принимавших участие в той войне, делили, безусловно, Элиен и Шет окс Лагин.
После этого война быстро угасла, оставшиеся в живых харрениты вернулись в Урталаргис, а оттуда направились домой. Вместе с ними в Ласар отплыл– и Элиен.
Он стоял на корме корабля и плакал, не стыдясь своих слез, глядя, как тает в тумане пристань Урталаргиса, где застыл с рукой, воздетой в прощальном жесте, Шет окс Лагин. Сын Тремгора знал, что оставляет в Варане самого дорогого ему на свете человека, своего Брата по Слову, и сердце его сжималось от недобрых предчувствий.

563 г ., весна 

После Похода Пятисот Шет окс Лагин был замечен и его заслуги оценены по достоинству. По настоятельной рекомендации самого Лотара окс Мидана Княжеский Совет утвердил молодого воина в должности советника Иноземного Дома.
Двенадцатого числа месяца Эсон в варанский порт Пиннарин вошла герверитская сагерна. На ее синем парусе чистым белым цветом язвила глаз незамысловатая эмблема – широкогорлая чаша. С сагерны на берег сошли трое. Гладко выбритые – ибо бороды у просвещенных народов считаются признаком варварства, – богато одетые, перепоясанные кинжалами.
Спустя неделю в Ордосском дворце появились те же трое и, скупо улыбаясь, зато щедро кланяясь, попросили аудиенции у Великого князя.
Лотару окс Мидану были вручены верительные грамоты и короткое письмо.
Грамоты удостоверяли, что податели сего являются особыми и полномочными послами Земли Герва со всеми следующими отсюда на основании Права Народов выводами.
Письмо гласило:

“Любезный друг мой!
Я, Октанг Урайн, волею народа вошедший в дворцовые покои правитель Земли Герва, приветствую тебя, Прозревающий Сквозь Туман, Кормчий Судеб, Владетель Морей от Када до Града Магдорна.
В соответствии с устоявшимся порядком вещей, внезапная смена правителей в каком‑либо государстве вызывает удивление, а порою и беспокойство у властей предержащих всех прочих народов. Так было, когда в Ре‑таре воцарился Эррихпа. Так было, когда в Радагарну пришел Эстарта. Так и сейчас, когда я возглавил свой народ во имя порядка и процветания.
Не таит ли в себе угрозы новый властитель? Не принесет ли его правление войну в земли Сармонтазары? Пребывают ли его совесть и рассудок в согласии с Правом Народов? Обычно ответы на эти вопросы дает лишь время.
Но я не доверяю времени – этому коварному и изменчивому союзнику – и всей душой желаю, чтобы все кривотолки, связанные с моим воцарением, разрешились незамедлительно. Этим целям и служит мое посольство. Полагаю, что ответное посольство из Варана смогло бы положить начало крепкому союзу между нашими державами во имя блага обоих народов”.

Под письмом, написанным умелым каллиграфом, стояла печать: человеческая ладонь. Средних размеров человеческая ладонь, оставившая на бумаге темную обугленную тень. Контраст между этим зловещим знаком и самим письмом, сочащимся медвяными соками дружелюбия, был настолько велик, что Лотар окс Мидан закрыл глаза.
Открыл. Все по‑прежнему. Толстая вощеная бумага едва заметного красноватого оттенка – и откуда только такая у герверитов? – и черная человеческая ладонь. Надо полагать, этого, как его… окс Мидан скользнул взглядом по началу письма – Октанга Урайна. Варвар, он и есть варвар. Небось царем стал, а писать так и не научился.
Лотар окс Мидан хмуро поглядел на послов. Те с бесстрастным выражением смотрели мимо него, в никуда. Они ожидали ответа.
Их присутствие вдруг стало обременять князя неизведанной раньше сковывающей тяжестью. Он с трудом нашел в себе силы, чтобы поблагодарить послов за доставленное послание, и пообещал завтра снова принять их, чтобы сообщить свое решение.
Когда послы ушли, окс Мидан быстро вышел из тронного зала и направился в сад, в тенистой и сумеречной глубине которого, среди всклокоченных корней старого бука жили саламандры.
Он еще раз перечитал письмо. “Любезный друг мой”! Хорош дружок. “Благо обоих народов”! Какое благо нам от герверитов? Торговля? Торговля и так ведется хорошо. Военный союз? Против кого? Против смегов? Ерунда. “Моим воцарением”. Оке Мидан криво усмехнулся. Больше всего ему сейчас хотелось увидеть Октанга Урайна рабом на самой трухлявой галере варанского флота.
Окс Мидан был так раздражен, что вспомнил о цели своего прихода в сад, только когда его блуждающий близорукий взгляд остановился на оранжевых пятнах под ногами – саламандры выползли к своему покровителю.
Князь присел на корточки и положил на землю перед ними письмо Урайна. Они настороженно попятились. Тогда князь – со стороны могло показаться, что он окончательно и бесповоротно впал в детство – ловким движением ухватил одну из них и швырнул в самый центр Урайновой печати‑длани.
Его самые недобрые предчувствия сбылись. Саламандра провалилась сквозь черный отпечаток, будто бы он был соткан из воздуха. Вода проходит сквозь сито, ветер сквозь пустоту, пламя сквозь пламя.
Лотар приподнял лист, чтобы посмотреть, куда подевалась саламандра. На земле, среди прошлогодних буковых листьев, лежал крохотный скелетик – все, что осталось от саламандры.
Окс Мидан понял, что направить к Урайну посольство все‑таки придется. Именно из‑за оскорбительной формы письма. Именно из‑за зловещей и необъяснимой длани‑печати.
Никогда в жизни Лотар не видел ничего подобного, и ему не доводилось слышать, чтобы кто‑либо из Великих князей получал такие послания до него. Что же оно означает на самом деле? Не могли же эти трое расфуфыренных герверитов проделать путь в две тысячи лиг лишь затем, чтобы доставить послание, в самых расплывчатых фразах предлагающее мир и дружбу? Это при условии того, что у Варана с герверитами испокон веков мир и дружба! Им делить нечего.
В этот момент окс Мидан почувствовал приблизительно то же, что и полгода назад под стенами цитадели смегов Хоц‑Дзанг. Вялость, апатию, желание устраниться от дел, переложив ответственность на чужие плечи.
Так бывает только после пережитого страха близкой смерти. Под Хоц‑Дзангом он испытал этот страх, когда во время отчаянной предрассветной вылазки смегам удалось ворваться в лагерь. На пороге княжеской палатки возник вдруг здоровенный варвар в маске из рыбьей кожи. Смег был заколот телохранителями, но страх остался с окс Миланом навсегда.
Теперь он стоит под своим любимым деревом в самом центре могучего Княжества Варан. Его жизни ничто не угрожает. Но под его ногами на земле застыл ажурный контур напрочь вычищенной от кожи и плоти саламандры, а руки жжет проклятое письмо Урайна.
“Какая, в сущности, разница? – вяло подумал окс Мидан. – Пусть туда съездит какой‑нибудь толковый служака из Иноземного Дома, пусть все как следует узнает, а там уже видно будет. Сопровождение надо им дать попредставительнее. В посольстве обязательно должен быть молодой, отменный воин. Вот, к примеру, тот, который вместе со своим Братом по Слову вывел с Цинора… Да, точно, его зовут Шет. Шет окс Лагин”.

Глава 7
СЫНЫ СТЕПЕЙ

562 г ., вторая неделя месяца Алидам 

Когда Элиен открыл глаза, первым, что он увидел, был обнаженный по пояс Герфегест, раздувающий костер, над которым жарились несколько насаженных на прутья рыбин. Элиен почувствовал угрызения совести. В то время как он спал беспробудно, Герфегест позаботился о завтраке. Герфегест даже не разбудил его. Стало быть, сам он не спал этой ночью, исполняя обязанности караульного.
Не торопясь подниматься с попоны, которая– в эту ночь служила ему постелью, Элиен рассматривал Герфегеста в придирчивом свете яркого летнего утра. Быть может, некоторые важные детали были скрыты от него одеждой? Быть может, Элиен встречался с Герфегестом раньше, в Харрене?
Цвета воронова крыла волосы были заплетены теперь в две грютских косы, связанные вместе за спиной. Сложение скорее поэта, чем воина. Вся его фигура вытянута и тонка. На правой щеке едва заметный шрам. Впрочем, в том, что это шрам, Элиен уверен не был.
Солнце стояло высоко над головой, и это давало Элиену все основания заключить, что он проспал гораздо дольше, чем это допускалось походными приличиями.
– Я не разбудил тебя, извини, – сказал Герфегест, лукаво подмигивая Элиену, заспанному и помятому, складывая в холщовый мешочек бритвенные принадлежности. – Твой сон был так крепок и безмятежен, что я просто не нашел в себе сил прервать его бесцеремонным вторжением.
– Небось весь день проспишь в седле, – хмуро заметил Элиен, сразу по пробуждении наполнившийся воспоминаниями о прошедшей ночи.
– Просплю, – согласился Герфегест. – Кстати, как ты понимаешь, кто это был вчера?
Элиен рассказал Герфегесту все, что успел прочесть в глазах Октанга Сарома, честно прибавив в конце, что не может толком объяснить, каким путем получено его знание.
– “Есть много книг и разные ремесла для прочтенья…” – задумчиво протянул Герфегест, выказывая свое знакомство с поэзией Трева Аспадского. – Ты, кстати, знаешь, что в Орисе, похоже, водятся не одни враги?
С этими словами Герфегест откинул край попоны, на которой он сидел, и Элиен увидел уже знакомые предметы – раковину, карту и стрелу. Дыхание перехватило от радости.
– Как? – только и смог выдавить он из себя.
– Не знаю. На востоке уже занимался рассвет, когда я заметил на воде совсем недалеко от берега раковину, в которую были вставлены свернутые в трубку карта и стрела. Ты уж меня извини за любопытство, но с раковиной я поболтал, а карту посмотрел. Раковина твоя – дама несветская, зато карта очень точная.
– Это не может быть случайностью, – уверенно заключил Элиен, игнорируя последнее замечание Герфегеста. – Нам действительно кто‑то помог.
– Вот именно, – согласился Герфегест. – Но если этот кто‑то не захотел представиться, значит, и мы не должны попусту ломать себе голову над этой загадкой. Сейчас куда важнее другое.
Герфегест взял стрелу и, разломив ее надвое, торжественно сказал:
– Вчера ночью, Элиен, ты спас мне жизнь, причем сделал это дважды. В первый раз – когда прикрыл меня своим щитом. Это была, клянусь Синим Алустралом, достойная плата за те стрелы, которыми я разогнал стердогастов. А во второй раз ты вырвал меня из леденящих пальцев Октанга Сарома, да источат черви саму память об этом имени, и отныне я твой должник навеки. Отныне мы связаны узами, которые крепче смерти. Прими эту половину стрелы в память обо мне. Вторая же половина всегда пребудет со мной.
Элиен принял ладный обломок с наконечником, а Герфегесту достался конец с оперением. Растроганный Элиен не знал, что и ответить, кроме “Пусть будет так”.
Они сгрызли окуней, скорее горелых, чем жареных, в полном молчании. Обсуждать события, произошедшие накануне, никому не было охоты.
Ощущение близости опасного врага притупилось. Хотелось покоя и отдыха. Вот уже четыре месяца, с тех пор как он вывел свое войско из Ласара, Элиен не знал ни того ни другого. Герфегест, похоже, догадывался об этом. Герфегест, похоже, догадывался обо всем.
Покончив с завтраком, Элиен сверился с картой. Они принялись обсуждать дальнейший путь.
– Я должен спешить, – заключил Элиен, и все сказанное Леворго всплыло в его памяти с особым, удручающим и ужасающим правдоподобием.
Тень пробежала по его лицу. Лежащий в луже крови Эрпоред. Точащая кровь земля близ Сагреалы. Последний вздох отсеченной головы Кавессара. Третий Вздох Хуммера. Кутах, не убитый, но раздробленный. Голос Шета окс Лагина, неразрывно сплетшийся с голосом умертвия, лишенного сердца, жизни и воли.
И – Гаэт. Элиен почувствовал, что любовная власть этой гибкой девушки над ним почти беспредельна. А камней на браслете всего лишь четыре…

* * *

По мере удаления от Ориса леса редели и превращались в чахлые перелески. К концу дня Элиен и Герфегест выехали к северной границе страны степей. Перед их взором простирались тучные пастбища Айяр‑Хон‑Элга. Элиен знал, что на грютском языке это означает “Обильная Пища Коням”. Страна Грютов была впереди, а позади оставались привычные Элиену обычаи, нравы и языки северных земель.
Герфегест, по его собственному уверению, не раз бывал в Радагарне, и Элиен всецело доверился его знанию местности. Герфегест, похоже, знал цену своим словам – вскоре они выехали на знаменитую Дорогу Грютов.
До слуха Элиена донеслись отголоски мерного гула, в котором нетрудно было узнать стук копыт большого конного отряда.
– Это грюты, – сообщил Элиену Герфегест, придерживая свою кобылу, когда на горизонте показались всадники.
Столб пыли, который вздымали их кони, давал основания предположить, что в отряде насчитывается никак не меньше пятидесяти человек. Впрочем, их численность никак не изменяла сути дела. Встреча неминуема. Какова она будет – неведомо.
В Харрене грютов знали как непредсказуемый, порывистый и коварный полукочевой народ воинов. Сегэллак говорил Элиену как‑то, что после поражения в Ре‑тарской войне грюты стали “непроницаемы” для зла. Элиен не знал, правда это или нет. В эпоху Третьего Вздоха Хуммера ни в чем нельзя быть уверенным.
– Хиа‑ма! – во всю глотку закричал предводитель отряда, уллар, восседающий на пегом иноходце, когда грюты приблизились к ним на сорок шагов. Такая большая шишка, как уллар, во главе всего лишь пяти десятков всадников? Весьма странно.
Элиен знал по‑грютски не более десяти слов, которых он успел нахвататься во время злополучного герверитского похода. “Хиа‑ма” было одним из этого десятка. “Здравствуйте” – вот что сказал предводитель. Элиен с Герфегестом поприветствовали его на тот же манер.
“Нельзя понять женщины, не познав ее. Нельзя понять намерений грюта, не вступив с ним в поединок”, – гласила харренская пословица.
Герфегест пренебрег сомнительной харренской мудростью. Не тратя времени на поединок, он приблизился к уллару, что‑то сказал ему по‑грютски, и они отъехали подальше, чтобы переговорить наедине.
Отряд временно возглавил одноглазый грют, подручный уллара. Не прошло и короткого колокола, как грютские воины обступили Элиена кольцом, словно степные волки – отбившегося от табуна жеребенка. Элиен старался не выказывать волнения, хотя чувствовал себя неуютно и с надеждой поглядывал на Герфегеста.
Одноглазый грют обратился к Элиену. В качестве ответа Элиен мог предложить ему только короткую фразу, приблизительно соответствующую харренскому “не понимаю”. Но это, похоже, не слишком удовлетворило его собеседника.
– Матана‑ка латан гараннат! – не слишком дружелюбно сказал он, указывая на меч Элиена.
Элиен не понял сказанного, но все‑таки выдвинул его из ножен. Тиара Лутайров сверкнула в лучах степного солнца. Единственный глаз грюта сверкнул алчностью.
– Гараннат! – потребовал одноглазый.
Элиен вернул меч ножнам. Если грюту нужен меч – он его не получит. Если ему нужна Тиара Лутайров – он ее не получит. Если его жизнь – тем более не получит. Элиен снял щит с седельной луки.
Одноглазый подъехал к нему на расстояние вытянутой руки и протянул руку к ножнам. Элиен отстранился. В ином месте он не задумываясь снес бы грюту голову. Элиен мельком взглянул на Герфегеста. Тот и не думал возвращаться к остальным, ожесточенно споря о чем‑то с улларом.
– Ийя! – гаркнул явно недовольный несговорчивостью Элиена одноглазый грют, извлекая из ножен свой короткий клинок.
Остальные грюты с интересом наблюдали за происходящим. В подкрепление своего интереса они вложили стрелы в луки, готовые в любой момент подкрепить доводы своего заводилы оперенной смертью.
Одноглазый сказал что‑то смешное. Грюты загоготали. Одноглазый явно хотел сразиться. Еще мгновение – и начнется неравная схватка. Элиен может закрыть свое тело щитом, а кто закроет щитом тело Крума? Жеребец был беззащитен, и его‑то Элиену было жаль больше всего.
Элиен решил забыть о гордости. Он пустил Крума вскачь, надеясь достичь того места, где пробавлялись беседами Герфегест и уллар, быстрее, чем грюты наберутся решимости развлечься стрельбой по живой мишени.
Но одноглазый был не менее проворен. Вращая меч над головой, он бросился наперерез Элиену. Все‑таки пришлось драться.
Одноглазый явно недооценивал Элиена – возраст сына Тремгора вводил в заблуждение многих. И многие из многих расстались с этим заблуждением слишком поздно.
Грюты, наблюдавшие за происходящим, не спешили пустить в ход луки, не желая отнимать легкую победу у своего одноглазого собрата.
Пегий иноходец одноглазого дико храпел и грыз удила. Сам грют сотрясал воздух гортанным кличем, призывая в союзники неведомых Элиену духов и требуя в свидетели неведомых Элиену пращуров славного сына степей.
Они рубились недолго. Меч Эллата блеснул, предвещая победу, и врезался в плечо одноглазого, защищенное неплохим, но все же недостаточным для такого удара кожаным рукавом с редкими медными пластинами. Лицо грюта на мгновение перекосила гримаса боли, смешанной с удивлением. “Этот мальчишка?” – читалось в его единственном глазе.
Элиен не испытывал жалости к врагу. В фигуре одноглазого для него временно воплотились все, кто послушны Хуммеру. Все, кто желают гибели Сармонтазары.
Следующий удар, носивший в Харрене название “двойной брадобрей”, расколол меч грюта надвое и свалил его с коня. Одноглазый корчился в пыли, а его иноходец с диким ржанием понесся куда‑то в степь, не разбирая дороги.
Элиен обернулся к грютскому отряду, который сосредоточенно следил за поединком. Когда стало ясно, что одноглазый повержен, хотя, быть может, еще жив, прозвучала резкая команда. Грюты, которые уже были готовы выстрелить, опустили луки.
Герфегест и уллар, сообразившие, что происходит нечто неладное, неслись во весь опор к месту кровопролития.
– Элиен, не задумывался ли ты о том, что их ровно в пятьдесят один раз больше? – спросил Герфегест, переводя дыхание. Себя он, видимо, не положил на чашу весов рядом с сыном Тремгора исключительно из скромности.
– Так и что же?! – негодовал Элиен, который все еще не освоился с тем фактом, что конфликт улажен, и был готов, похоже, сразиться со всей Асхар‑Бергенной. – Оттого что их в пятьдесят один раз больше, я, по‑твоему, должен был отдаться грютам в рабство, подарить им клинок Эллата, а потом целовать копыта их неподкованным иноходцам?!
Герфегест мог только развести руками.
К ним подъехал грютский уллар. Герфегест объяснил, что тот желает установить мир между Элиеном и своим отрядом, для каковой цели приглашает их принять участие в разбирательстве.
Дознание длилось недолго. Одноглазый был вообще не очень речист, а Элиен придерживался того мнения, что не сделал ничего предосудительного, защищая себя и свое имущество, чему весь грютский отряд был свидетелем. Сошлись на том, что циной всему недоразумение, вызванное взаимным незнанием наречий.
Это устраивало обе стороны, хотя в справедливости такого вывода Элиен сильно сомневался. Хуммер понимает все языки. Он понимает даже то, что лежит за пределами языка. Октанг Урайн, темный слуга Хуммера, ведет свои игры, и списывать все на непонимание по меньшей мере наивно. Но объяснять это уллару у Элиена не было желания.
Герфегест взял на себя труд переводить разговор в обе стороны. Элиен поражался тому, сколь свободно владеет его попутчик наречием Эстарты, и гадал, где и когда тому удалось выучить в совершенстве этот непростой язык. Но это был лишь еще один вопрос в длинной и запутанной цепи загадок.
В конце концов Элиен и одноглазый в соответствии с грютским обычаем взялись за две стороны дорожного
пояса, который был предоставлен все тем же Герфегес‑том, и поклялись, что вражда между ними более не возобновится.
Все были довольны. Кроме, разумеется, Элиена и одноглазого, который обзавелся сотней синяков и неглубокой, но весьма болезненной раной в плече.
Элиен понимал, что дело закончилось миром только благодаря вмешательству Герфегеста, без которого у него было ничтожно мало шансов уйти от грютов живым
После этого Герфегест и Элиен присоединились к грютскому отряду, следующему в Радагарну, и продолжили путь на юг. Выбора у них все равно не было – так приказал уллар. Таково право сильнейших. Таково бесправие остальных.

ПУТИ ЗВЕЗДНОРОЖДЕННЫХ 

563 г ., Восемнадцатый день месяца Вафар 

Пышная варанская трехпалубная галера – самая большая, какая только могла миновать перекаты в месте слияния Киада и Ориса – пришла в Варнаг на самом излете осени. Как и у всех боевых галер варанского флота, ее борта несли древнее охранительное заклятие: “Будьте благосклонны ко мне, Рыбе Бурана Смерти, вы, Пенные Гребни Счастливой Волны”.
Шет окс Лагин ожидал увидеть в Земле Герва все, что угодно, но только не то, что он увидел.
Каменные стены. Каменные башни. Железные ворота. Стражи в златоблещущих доспехах. И над всем этим в небо возносится могучая ступенчатая башня, на вершине которой, неожиданные и неуместные на такой головокружительной высоте, виднеются голые ветви деревьев, словно выписанные тушью по серому шелку осеннего неба.
Горны, барабаны, торжественная встреча.
К варанскому посольству выходит вооруженный отряд во главе с каким‑то крупным начальником.
– Иогала, – коротко, без громкозвучных титулов представляется он. – Мне поручено сопроводить вас к повелителю Земли Герва. Следуйте за мной.
Шет окс Лагин и с ним четверо варанских послов повинуются. Они подавлены герверитским могуществом, выросшим из ничего, и немного обрадованы быстротой приветственной церемонии. При ре‑тарском дворе, чтобы доступиться до Неферналлама, потребовалось бы полдня, в Аюте их галеру утопили бы прямо в гавани. Земля Герва – не Ают и не Ре‑Тар. Здесь все иначе.
Первое кольцо стен. Ворота железные. Поворот влево, триста шагов и ворота во втором кольце. Ворота серебряные или, скорее, посеребренные, думает Шет, оценивая Варнаг с точки зрения профессионального военного.
Еще один поворот влево, пятьсот шагов и ворота в третьем кольце. Горный хрусталь? Небесное стекло? Ничего подобного Шет не видел.
Города, как такового, с кривыми улочками и лачугами ремесленников, с рыночными площадями и непросыхающими лужами больше нет. Весь город – одна огромная цитадель. Все вымощено каменными плитами. Серые громады кузниц и арсеналов. Казармы. И в центре – все более подавляющая воображение по мере приближения к ней цитадель Урайна.
Шет окс Лагин не знает, что все население Варнага подчинено исполнению великого замысла Урайна. Все разделены на воинов, рабочих и тех, кто должен взрастить и воспитать новых воинов и рабочих. Ну а где же старики и старухи, которые не годятся ни в первые, ни во вторые, ни в третьи?
У ворот Урайновой ступенчатой башни сердца варанцев сжимает когтистая лапа недобрых предчувствий. Но пути назад нет. Они входят в просторный подъемник, где достаточно места и для гостей, и для их безмолвных сопровождающих. Где‑то в недрах башни десятки тягловых животных (или сотни людей в оковах?) приводят в действие колоссальный подъемный механизм. Долгое вознесение начинается.
Шету кажется, что он спит и видит дурной, удушающий сон. Все кругом имеет привкус обмана, изменчивости, зыбкости. Лица его коллег из Иноземного Дома кажутся вышитыми на погребальных саванах. Жесткие черты лица Иогалы напоминают о суровых истуканах, стерегущих Морские Врата родного Урталаргиса. Руки Шета холодны, пальцы одеревенели на рукояти церемониального посольского меча.
Подъемник незаметно останавливается, двери отворяются, и начинаются коридоры. Они ярко освещены, но от этого едва ли становится теплее на душе. Ниши в стенах глубоки – как ни всматривайся, не увидишь их стен и не поймешь, что находится в их темных утробах.
Блуждание по коридорам окончено. Тронный зал Урайна.
– Рад, рад, очень рад! – совершенно против привычного в посольских делах этикета восклицает Урайн, подымаясь с трона. Говорит он по‑варански очень чисто. На удивление чисто для сына разорителя могил.
Ошарашенный глава посольства пытается спасти разваливающуюся процедуру:
– Тебе, достойный Октанг Урайн, повелитель Земли Герва, шлет привет…
– Да, да, князь Великий шлет привет, и ему привет, и всему привет, – беззаботно перебивает его Урайн. – Гиазиры, оставим это! Приглашаю вас насладиться одним на редкость приятным зрелищем, а то ведь за болтовней пропустим.
С этими словами Урайн увлекает посольство к большому распахнутому настежь окну. Послы, недоумевая, подходят. За ними следует неотступная стража во главе с Иогалой.
Из окна открывается отличный вид на Варнаг и его окрестности. Но посольству не до этого. Брошенная на произвол судьбы посреди Киада, пылает их трехпалубная галера. Пылает от носа до кормы. Где сопровождавший их отряд? Что с гребцами?
Глава посольства поворачивает к Урайну возмущенное и одновременно растерянное лицо и вопрошает:
– Что это значит?
– Это значит, что она вам не потребуется, гиазир, – жестко говорит Урайн. – Это значит, что она доставила мне все, что должна была доставить, и ее польза окончилась. Это значит, что ей больше не помогут пенные гребни счастливой волны. Равно как и некоторым из вас.
Воля варанцев подавлена. Да и что можно сделать впятером против многочисленной стражи Урайна?
В руках у Урайна небольшой мешочек.
– Тяните, гиазиры, и вы увидите истинное плетение Нитей Лаги. Красные камешки – смерть, белые – жизнь. Вам как главе посольства тянуть первому.
Тот, покрываясь холодным потом, тянет. Белый. Хвала Шилолу, в которого я никогда не верил и никогда не поверю! Вторым решается Шет. Красный. Он обреченно опускает глаза. Прощай, твердокаменный Ордос, прощай, Брат по Слову. Прощай, прощай, но помни обо мне.
Оставшимся троим достаются два красных и один белый. Двое будут жить, трое умрут.
Глава посольства, завороженный молочно‑белым камешком, от которого он не может отвести взгляда и уже предвкушает, как он завещает его своим внукам и как этот охранительный талисман будет передаваться в его роду из поколения в поколение, в ужасе вскрикивает. Камень меняет цвет. Камень розовеет. Камень становится кроваво‑красным.
Зато у Шета окс Лагина, отвернувшегося к окну, за которым вниз по Киаду уносится огромный плавающий костер, камень в руках просветляется. Белый.
– Вот теперь все по справедливости, – замечает Урайн.
Быстрые, без большого замаха, удары мечей. Иогала лично приканчивает главу посольства. Варанцев остается двое.
– Ты свободен, как морской ветер, – говорит Урайн казначею посольства, вытянувшему второй белый камешек. – Эта грамота, – Урайн протягивает ему чистый лист бумаги с обугленным отпечатком ладони в центре, – послужит тебе пропуском через мои владения. Иди и говори обо всем, что ты видел. Иди и помни, что когда‑нибудь мы еще встретимся и ты падешь на колени перед своим настоящим повелителем.
Урайн хлопает по плечу варанца, который так и не дождался удара в спину.
– Ну а тебя я попрошу остаться у меня в гостях. Ты не против?
Шет окс Лагин оборачивается. У цего были хорошие учителя. В его руках меч, и он – яростная молния – бьет Урайна в горло.
По залу разлетаются звонкие, жалящие осколки. Один из стражей с воем падает на колени, закрывая руками выбитый глаз. В руках у Шета теперь только треснувшая рукоять. В следующее мгновение Урайн, как кувалдой, глушит Шета окс Лагина ударом кулака.
– Что за люди эти Звезднорожденные! – восхищенно говорит Урайн Иогале. Тот вежливо улыбается непонятным словам своего повелителя.

Глава 8
ВЛАДЫКА СТЕПЕЙ

562 г ., третья неделя месяца Алидам 

Наратте было на вид лет сорок, но, не в пример своему знаменитому и грозному отцу, он был толст, его подбородок несколькими тугими складками спускался на грудь, а короткие пальцы с виду были более привычны к бараньим ребрышкам, нежели к мечу.
Зал, в котором он принял гостей, был поразительно прост – шагов двадцать в длину и столько же в ширину, с невысоким потолком, которого, собственно говоря, не было. Его заменяли уложенные крест‑накрест балки, заплетенные виноградом. В стенах были глубокие ниши, а в нишах – неподвижные, словно изваяния, щитоносцы дворцовой стражи. Кроме них и Наратты, в зале не было ни души.
Одетый в простой длинный халат, грютский правитель сидел на необычном троне, роскошь которого с лихвой покрывала невзрачное убранство всего остального. Трон был более всего похож на увеличенный ослиный череп с глубокой вмятиной между глаз, где и помещалось внушительное седалище Наратты. Трон‑череп был богато инкрустирован яшмой и сердоликом и создавал настроение трудно выразимого на словах загробного неуюта.
Герфегест и Элиен вошли уже довольно давно, но Наратта, словно совершенно не замечая их, продолжал сосредоточенно просматривать некий пергаментный свиток.
– Достойный сын Эстарты! – неожиданно для самого себя изрек Элиен. – Не последние люди Сармонтазары пришли к тебе, и не пристало им ждать здесь твоей благосклонности дольше долгого.
Наратта оторвался от своей писанины и окинул цепким взглядом пришедших.
– Сарна‑ат? – спросил он недоуменно.
Герфегест, поклонившись, перевел. Его дипломатические витийства сводились к тому, что его спутник, Элиен, изволил выразить свое восхищение пышностью никогда ранее не виденного Сердца Степей и простотой, которой окружены грютские правители.
Наратта ухмыльнулся, отложил свиток, отер взмокший лоб огромным шелковым платком и ответил. Его длиннейшую речь Герфегест выразил для Элиена так:
– Он приветствует нас. Ему нравятся слова северянина, тебя то есть. Он уделит тебе должное внимание. Но пока что он должен поговорить со мной. Ты не обидишься?
Элиен пожал плечами, дескать, пожалуйста. Но на самом деле он, конечно, обиделся: Наратта хочет говорить в первую голову с каким‑то безродным контрабандистом, а отнюдь не с ним, Элиеном, сыном Тремгора из достойного рода Акретов, что ведет свое начало от самого Кроза Основателя!
Наратта что‑то проворчал щитоносцам, и те, вежливо указуя Элиену дорогу своими шестоперами, проводили его в смежный покой, где – о чудо! – царила невиданная роскошь, расхаживали крутобедрые и кругложивотые девушки, подносили хмельные напитки и сладости.
Элиен, пропитавшийся по самые пятки пылью степей, небритый, со здоровенной железной лепешкой щита Эллата, с мечом и багажом подарков Леворго и судьбы, впервые за свое путешествие ощутил непривычную, светскую неловкость. Словно потрепанный хромой ворон сред пестрых пав.

* * *

Когда Наратта наконец пожелал говорить с Элиеном, тот был на совесть вымыт ласковыми руками прислужниц, чисто выбрит, сыт медовыми лепешками и трезв, как только бывает трезв человек после полутора кувшинов аютского зимнего вина.
Герфегест, судя по выражению его лица, только что услышал от грютского правителя не самые приятные вещи. Сам же Наратта выглядел довольно легкомысленно. Он расхаживал по залу, почесывая за ухом все тем же пергаментным свитком, и, как только показался Элиен, принялся говорить. Герфегест с обреченным видом исполнял обязанности толмача.
– Я знаю, – говорил Наратта устами Герфегеста, – кто ты, и знаю, что ты был хорошим начальником над Фараммой и моими воинами. Не твоя вина в том, что исчадия Хуммера изъяли их сердца. Я знаю также, что оружие, которое вижу в твоих руках, принадлежит Мудрому Псу Харрены, достойному противнику моего отца. Также мне ведомо, что Эллат стар, но не сомневаюсь в том, что рассудок его пребывает в добром здравии, и верю в выбор почтенного сотинальма. Я также оповещен о том, что ты немного повздорил с добрым Сматой, – (пока они добирались в Радагарну, Элиен успел усвоить, что так зовут одноглазого; сын Тремгора, правда, решительно отказывался понимать, почему он “добрый”), – и хотел бы просить тебя не судить о волке по одной его шерстинке.
Наратта на мгновение замолк.
– Чего я не знаю, Элиен, так это цели твоего пути, ибо ее не знает и наш добрый Тоф, – при этих словах Герфегест, кисло улыбнувшись, ткнул себя в грудь пальцем, – но я не имею привычки любопытствовать попусту. Иди с миром, Элиен. Однако прежде дослушай меня до конца.
Красноречие определенно было сильной стороной Наратты. “Но красноречие и краткость – плохие друзья, – подумал Элиен. – Мне крупно повезет, если он успеет выговориться прежде, чем на моих ладонях прорастут волосы и поседеют красные стены Радагарны”.
– Мой отец проиграл войну. Мы сейчас не говорим о том, плох он был или хорош, мы говорим о том, что война была проиграна и память о том поражении жжет сердце каждого грюта. По праву крови и по Праву Народов я являюсь законным преемником своего отца, а ты, Элиен, являешься преемником Эллата, победителя моего отца. Мы встретились, история повторилась, но суждено ли повториться исходу борьбы Севера и Юга?
Элиен еще не понял, к чему клонит Наратта, но слова царя грютов нравились ему все меньше.
– Итак, сама судьба вложила в мои руки возможность смыть позор поражения, не погубив при том ни одного человека, ибо есть под солнцем мир, ничем не худший нашего, и есть воины, ничем не худшие настоящих. Имя этому миру – Гинд‑а‑Арет или, как говорите вы, северяне, Хаместир. Мои условия просты. Ты останешься здесь ровно настолько, сколько того потребует одна партия. Играть будем, как и заведено, втроем: ты, я и мой смышленый раб Алаш. Если ты выиграешь, – при этих словах Наратта состроил довольно‑таки презрительную мину, – значит, поводья судьбы безраздельно принадлежат в этом мире северянам и ты беспрепятственно продолжишь свой путь, получив от меня чего только душа пожелает. Если выиграю я – не обессудь, оружие Эллата станет по праву моим.
Было совершенно ясно, почему Наратта не оговаривает случай победы упомянутого только что Алаша. Потому что раб во всем верен своему господину и, несомненно, будет ему подыгрывать, хотя это строжайше запрещено правилами Хаместира и для таких игроков Правом Народов предусмотрена особая злая казнь. Но что значит Право Народов для грютского царя, одержимого жаждой мести?
– Ты согласен? – испытующе глядя в глаза Элиену, спросил Наратта. Не дожидаясь ответа, он продолжил свои словоизлияния: – Все время игры ты будешь окружен вниманием и заботой, какая только выпадает на долю гостей, которым хватает мудрости не перечить толстому барсуку Наратте. Прочих гостей своим плетением покрывают в дворцовом колодце ткачи иной мудрости.
Уж о чем, о чем, а о невиданных слепых пауках, размером с лошадь, которых грюты называют “хонх‑а‑раген” – “ткачи мудрости”, Хаулатон в “Ре‑тарских войнах” писал подробно и явно не без удовольствия.
Элиен читал “Ре‑тарские войны”. Наратта конечно же знал об этом. Потому что любой знатный северянин зачитывался в юношеские годы этим знаменитейшим сочинением Хаулатона, о чем в Сармонтазаре хаживало немало плоских анекдотов. Таким образом, слова грютского правителя заключали совершенно недвусмысленную, преднамеренную угрозу.
Итак, у Элиена был не самый богатый выбор: либо принять предложение Наратты и играть в Хаместир без надежды на победу, а после распроститься с оружием Эллата, что было равнозначно гибели при первой же встрече с кутах, либо погибнуть сразу, в колодце среди “ткачей мудрости”.
В любом случае тщеславие Наратты предавало Сармонтазару в руки Октанга Урайна. В руки зла. Еще полгода назад Злиен, не вступая в пререкания, пустил бы в ход оружие. И наверняка погиб бы под копытами грютской конницы на нешироких улицах столицы. Но плохие времена неспешно учили его обузданию страстей и сердечных порывов.
– Я готов начать игру завтра вместе с рассветом, – ответил Элиен.
Наратта удовлетворенно кивнул. Столь же удовлетворенно, словно он брался переводить не только слова, но и жесты, кивнул Герфегест.

* * *

Элиен долго не мог заснуть. Отослав прочь стайку хорошеньких, как магдорнские рыбки, рабынь, пытавшихся увлечь его в сладострастный омут местного гостеприимства, он лежал на низкой просторной кровати, закинув руки за голову, глядел в высокое окно, где добрым знаком поблескивал недосягаемый Зергвед, и припоминал все, что знал о грютах, о Хаместире, о своей цели. Элиен был далек от отчаяния, но дела обстояли действительно плохо, и их надо было как следует обдумать.
Он, Элиен, нежданно‑негаданно оказался совсем один против огромной и могущественной Степи, которая, поглядывая на него лукавыми глазами Наратты, предложила вроде бы невинное развлечение: постучать по разноцветной доске деревянными фигурками. Это было хуже всех предыдущих опасностей, потому что здесь воинские доблести и оружие были бессильны.
Элиен вспомнил, как совсем еще сопливым десятилетним мальчишкой впервые в жизни был допущен к Хаместиру. Шестиугольная доска, разбитая на триста восемьдесят четыре треугольника, казалась необъятной. Цвета полей – желтые, фиолетовые, красные, голубые, черные, оранжевые, коричневые, зеленые – не имели для него, непосвященного, никакого смысла.
Треугольные фигуры, то собиравшиеся в башни, то расползавшиеся по доске как тараканы, превращающиеся друг в друга, а затем рассыпающиеся на две, а то и на три новых, создавали вкупе с пестрой доской впечатление первозданного хаоса, лишенного даже намека на порядок. Сегэллак с улыбкой посмотрел на недоумевающего Элиена и сказал:
– Да. Я знаю, что ты думаешь. Сам я пятьдесят лет назад думал так же. Но поверь мне, Элиен: в Хаместире заключены все законы мирового движения. Тот, кто выигрывает в Хаместир, выиграет и большую битву. А тот, кто постигнет его тайную гармонию, станет равным Тому, Кого Хуммер Лишил Значений.
Правила Хаместира сложны только на первый взгляд. На деле они естественны, как ажурная тень яблони на мозаичном полу или вязь древних письмен на ласарских воротах.
Игроков обязательно трое, ибо, как сказал когда‑то Лид, “не устоять доске на двух опорах”. Каждый игрок олицетворяет правителя, владеющего изначально равными землями и равным войском. Все фигуры называются Людьми, хотя среди них есть и Колесницы.
Фигуры могут собираться в башни, что похоже на войско в тесном боевом построении. Фигуры могут улучшать свое качество: Меченосец становится Всадником, Всадник – Колесницей. Есть Цари, без которых Люди в пределах Царств неподвижны.
Мощные фигуры, например Колесницы, могут распадаться на Меченосцев и Всадников, которые на особых полях становятся Всадниками и Колесницами. Так происходит умножение и улучшение войска.
Фигуры противников уничтожают друг друга по честным законам – убивая другого, ты сам теряешь часть своей силы. Цель игры – захватить Крепости на Центральном Холме. Если какому‑то из игроков, которые в ходе партии именуются Лутайрами, удается удержать эти крепости в течение трех ходов, он считается победителем. Тогда на Центральном Холме водружается Тиара – почти такая же шестисторонняя пирамидка, какая была вставлена в рукоять меча Элиена.
В Хаместире трое игроков, и каждый из них сражается сам за себя. Двое могут вывести из игры третьего, но в ходе схватки с ним каждый будет бояться потратить больше сил, чем его временный союзник, и потом проиграть, оставшись с ним один на один. Поэтому тайные сговоры между игроками невыгодны в первую очередь самим заговорщикам.
Хаместир – прежде всего состязание в политической хитрости, в коварстве, в умении заморочить голову противникам, столкнуть их лбами и, враз высвободив накопленные силы, швырнуть свои башни к Центральному Холму. Да не забыть прикрыть башнями помельче свои фланги. Да хорошо бы истребить часть вражеских Царей в сопредельных Царствах. И совсем хорошо – закрыть выходы из Туннелей, чтобы неприятельские вылазки не вредили твоим тылам.
Получается это? Полностью – почти никогда, потому что невозможно иметь сил больше, чем есть у обоих соперников, вместе взятых. И даже если удается нанести им сильный удар и захватить Крепости Холма, после этого практически невозможно удержать их положенные три хода. Ибо, по правилу слабейших, в это время два других противника имеют полное основание забыть о своих распрях и обрушить на дерзкого выскочку всю свою объединенную мощь. Вот почему игра в Хаместир имеет один недостаток, который поэзия пытается представить достоинством, – неимоверную продолжительность.
Последнее беспокоило Элиена едва ли не больше всего. Знак Разрушения должен быть описан как можно скорее! А он будет тратить драгоценные дни и, возможно, недели на возню вокруг Центрального Холма, он будет сушить мозги над Кругами Приумножения, в то время как очередной Круг Приумножения Воинства Хуммера будет подходить к концу и в Соляной Чаше расколет толстую скорлупу яйца Кутах над Кутах.

* * *

Игроки в Хаместир почти не говорят. Фраз, точнее, словесных формул, разрешенных правилами, совсем немного: “Тиара Людей”, “Тиара Царей”, “Перемещения завершены”, “Правило слабейшего” и “Сыть Хуммерова”.
Последняя формула не несет в игре смысловой нагрузки и разрешена правилами ради того, чтобы неудачливый игрок мог хотя бы немного отвести душу. Например, если его только что прогнали из Крепостей Холма или чересчур сильно побили неприятельские Колесницы.
Каждый игрок в Хаместир знает эти формулы по меньшей мере на трех языках – ре‑тарском, грютском и варанском – и не нуждается в переводчике.
В тенистом дворцовом саду, под раскидистыми тутовыми деревьями, стоял каменный стол, окруженный тремя змееногими стульями. На столе было вырезано –игровое поле, инкрустированное драгоценными камнями положенных цветов. Фигуры ждали своих повелителей в резных костяных шкатулках.
Наратта, пользуясь услугами Герфегеста, произнес пространную речь о чести и достоинстве игроков в Хаместир. Затем он мимоходом представил Элиену Алаша – невысокого грюта лет тридцати пяти, на чьем бесстрастном лице была написана готовность играть в Хаместир до скончания дней Сармонтазары, – и предложил приступать.
Герфегест пожелал Элиену удачи, посоветовал следить за Царями Наратты – тот, дескать, обращается с этими фигурами особенно ловко – и удалился в одном ему известном направлении. Похоже, Герфегест пользовался при грютском дворе особыми привилегиями.
Игра началась в полном молчании. “Перемещения завершены”, – то и дело произносил кто‑то. И все.
Алаш, вопреки опасениям Элиена, вел себя достаточно независимо и сильно досаждал своему хозяину дерзкими вылазками. В час Орниделен игроки прервались на обед. Потом продолжили.
“Тиара Лутайров”, – произнес уже в сумерках довольный Наратта, загромождая шестью высоченными башнями Крепости Холма.
“Правило слабейшего”, – едва ли не хором заявили Элиен и Алаш.
“Сыть Хуммерова”, – прошипел Наратта через два хода, когда остатки его башен, блокированные в чужих царствах, были добиты Колесницами Элиена.
Игра продолжалась.

* * *

Уже вечером, при свете многочисленных светильников, развешанных на ветвях тутового дерева, партию было решено перенести на завтра. Появился Герфегест. Он
легкомысленно осмотрел доску, цокнул языком, подмигнул Элиену и осведомился.
– Не хочет ли достойный сын Тремгора сказать что‑нибудь великому Наратте, помимо “Перемещения завершены”?
Элиен хотел. Наратта, у которого целый день чесался язык и он с трудом удерживал себя от болтовни, памятуя о правилах, с готовностью согласился. Они перешли в тронный зал.
– Мое время дорого, и дорого не только мне, но и всей Сармонтазаре, а значит, и Асхар‑Бергенне тоже, – начал Элиен, взывая к Гаиллирису, чтобы тот на время залепил свинцовой печатью красноречивые уста Наратты. – Я должен успеть уничтожить силу Урайна прежде, чем его кутах появятся под стенами городов Севера и Юга. Отпусти меня, повелитель, и после того, как я исполню свое предназначение, оружие Эллата само ляжет к твоим ногам. Но прежде оно должно обагриться черной кровью Урайна.
Наратта ответил не сразу. Он прошелся по залу, пнул ногой свой диковинный трон, пробормотал что‑то невнятное себе под нос, окинул взглядом щитоносцев в нишах, чьи шестоперы тускло поблескивали в неярком свете горящего конопляного масла.
Наратта преобразился – его тучность больше не бросалась в глаза, он утратил сходство с барсуком. Сейчас его можно было принять скорее за могучего и свирепого медведя. Голос Наратты тоже преобразился:
– Мой дед зарубил Девкатру и швырнул его мозги на поживу степным волкам, чтобы злу больше не было места в Асхар‑Бергенне. Мой отец разыскал череп Девкатры и завладел былой силой Пса Хуммера; эта сила вошла в его сердце, и тяжкий молот грютской мощи вознесся над Сармонтазарой. Но твои соотечественники силой своих клинков смогли отвратить нас от призрачного сияния славы Спящего в Лон‑Меаре. Тридцать лет назад грюты навсегда покончили с темным мороком Хуммера в своих сердцах. Мертвые обрели покой в своих могилах, живые вернулись к ароматным ветрам степей. Череп Девкатры ты можешь видеть и сейчас. – Наратта указал на свой диковинный трон. – Вот уже тридцать лет я каждодневно водружаю на него свое седалище. Но мы, грюты, стали непроницаемы для зла, и нам ничего не сделается, даже если череп самого Хуммера – если только у него есть череп – будет водружен на рыночной площади Радагарны. Мы, грюты, всегда будем несокрушимой защитой Сармонтазары от любых нелюдей. Но чтобы мы смогли одолеть Урайна и его кутах, с нами должно быть оружие Эллата. Я не могу  отобрать его у тебя, ибо сказано: “Лишь по доброй воле дарение и Игра могут сменить владельца Поющего Оружия и сохранить притом его главную силу”. И я не хочу  отбирать его у тебя, ибо ищу мира и дружбы с Севером. Теперь ты знаешь, чего хочу я, и теперь ты, молодой северянин, быть может, поймешь, что лучший выход для тебя – проиграть в Хаместир и спокойно возвращаться в родной Ласар, дожидаясь известий о победе грютского войска над скверными петухами Урайна.
Герфегест изменил своей обычной манере сокращать перевод до необходимого минимума. Он перевел все до последней буквы. Слишком многое зависело от исхода этого разговора.
Герфегест с тревогой посмотрел на Элиена, чья ладонь давно уже покрывала рукоять меча. Это могло быть движение защиты – так ребенок прячет щенка, судьбу которого решают сейчас за стеной комнаты его родители, – но могло быть и плохо подавляемое стремление к кровавому безобразию.
Но Элиен и не думал драться, хотя слова Наратты поставили его на шаткую грань между высокородным спокойствием и вспышкой бешеной ярости.
– Ты говоришь, грюты стали непроницаемы для зла. Я верю тебе, но даже ты, грют из грютов, сын грюта и внук грюта, вполне проницаем для железа, для клыка, для Когтя Хуммера, не так ли? Твои слова о зле вкусны для моих ушей, но в моих глазах еще стоит горечь Сагреалы, я все еще вижу, как дымится сердце доброго уллара Фараммы. Сила Урайна велика! Десяток его кутах стоит сейчас больше, чем целый теагат твоих отборных бойцов. Чтобы подорвать его могущество, надо уничтожить Чашу. А чтобы уничтожить Чашу, следует предпринять опасное путешествие. Этот путь – мой и ничей больше. Отпусти меня, Наратта, сын Эстарты, и ты войдешь в память потомков как мудрейший из мудрейших.
– Нет. Пусть наш спор рассудит Игра. Анима‑тхат! Элиен удивленно вздернул брови:
– Анима‑тхат?
– Плохо переводится, – пожал плечами Герфегест. – Очень сильное заклятие, которое произносят обычно при вынесении смертного приговора.
Элиен ответил скептической миной.

* * *

Прошли еще четыре дня Игры. Люди на доске умножались, погибали, вновь умножались, но никому не удавалось достичь победы или хотя бы подавляющего численного преимущества, позволяющего надеяться на победу.
Элиен волновался. Лето кончается, сила Урайна крепнет, а он здесь удовлетворяет пустые амбиции диковатого царька. Наратта приложил достаточно стараний, чтобы Элиен не сбежал. Всюду сына Тремгора сопровождал вроде бы почетный эскорт из двенадцати щитоносцев, и тот никак не мог улучить удобного момента, чтобы хотя бы посовещаться с Герфегестом.
Элиен начал задумываться о побеге. Но чем дольше он обсуждал с раковиной различные варианты, тем яснее становилось, что побег не сулит ему ничего хорошего. Наратта, несмотря на свои заявления о мире и дружбе с Севером, наверняка не остановится ни перед чем, лишь бы Элиен не покинул Асхар‑Бергенну вместе с оружием Эллата.

* * *

– Милостивый гиазир, пробудись. – Горячий шепот Гаэт был, пожалуй, единственным звуком во Вселенной, способным пробудить Элиена от самого крепкого сна. – Пробудись!
– Что случилось? – спросил сонный Элиен, почувствовав неладное.
Этим вечером он приказал приглянувшейся ему рабыне из уманны Наратты навестить его. Ничего не подозревающая смуглянка с миндалевидным разрезом глаз и округлыми пышными бедрами явилась в назначенный срок.
Исходя из довольного выражения ее милого личика, Элиен заключил: она очень гордится тем, что северянин, оставшись холоден ко всем остальным ее подругам, выбрал именно ее. И она была готова на славу попотчевать воина, с которым почтителен сам великий Наратта, своими умелыми ласками.
Но у Элиена был свой план на эту ночь. Он вынул из сарнода браслет. Черных камней в нем теперь было на два меньше, чем в тот день, когда он получил его над телом Кавессара. Элиен понимал, что утром следующего дня он недосчитается и третьего.
Сын Тремгора вздохнул. Эту несложную закономерность мог бы заметить любой, кто умеет считать, но расстраиваться по этому поводу мог лишь тот, чье сердце ранила трогательная итская девушка. Олененок.
Элиен поцеловал персиковую щеку Гаэт и привычным жестом попытался нащупать рядом с собой оружие Эллана. Пустота. Голова раскалывалась от жуткой боли в висках.
– Та рабыня, которую ты призвал, чтобы увидеть меня еще раз, была зла к тебе. Прежде чем ты надел ей на руку мой браслет, она успела подсыпать тебе в питье снотворное зелье. Увы, я догадалась об этом только сейчас! – Гаэт была встревожена.
Элиен прислушался. Полная, непроницаемая тишина.
Глаза постепенно привыкали к темноте, которая все‑таки не была непроглядной – сквозь окно сочился свет звезд и восходящей луны. Элиен взял кресало, зажег светильник. В комнате все было без изменений, если не считать отсутствия оружия Эллата. Ну держись, Наратта, сын Эстарты.
– Прости меня, Гаэт. Мне придется ненадолго покинуть тебя, моя девочка, – прошептал он, с трудом отрывая взор от ее соблазнительного плоского живота и упругой груди, за которую правитель Наратта не задумываясь отдал бы лучшую половину своей уманны.
– Удачи тебе, милостивый гиазир. – Гаэт откинулась на шелковые покрывала грютского ложа.
“Увижу ли я ее еще раз?” – спросил себя Элиен, в сотый раз обещая себе более не пользоваться браслетом из черных камней. Слишком много боли приносило ему расставание.

* * *

Элиен подошел к двери, которая оказалась незапертой – знак уважения к гостю‑пленнику. А чего бояться, все равно не убежит – за дверью постоянно находились четверо щитоносцев.
Объясняться с ними Элиену было некогда. Как только один из них показался в дверном проеме, вопрошая:
“По какой надобности, гиазир?” – сын Тремгора вырубил его прямым ударом в горло, обрушил его обмякшую тушу на второго, показавшегося слева, а с двумя оставшимися разобрался тупым концом перехваченного копья.
К этому моменту очухался второй. Элиен огрел его прямо по макушке огромным щитом – благо здесь потолки были высокими и замах получился что надо – и, прихватив у стражников копье и шестопер, выбежал во двор.
По его представлениям, чтобы добраться до покоев Наратты, ему требовалось сразиться по меньшей мере с тридцатью щитоносцами. Выбора у него не было, поэтому Элиен попытался внушить себе, что эта перспектива – самая что ни на есть распрекрасная.
Пробежав по аллее, усаженной кипарисами, он оказался перед невысокой оградой с калиткой, у которой обычно дежурили щитоносцы. За оградой находилась уманна – обитель многих жен и наложниц Наратты, а за ней мужская половина дворца.
Гостевые покои, в которых жил Элиен, недаром находились неподалеку от уманны – предполагалось, что почетные гости в любой момент могут разделить ложе с любой из жен царя. Грютским царям, похоже, ревность была неведома.
Охраны не было. Живой охраны не было. За калиткой Элиен увидел на земле два темных пятна – тела щитоносцев.
Чувствуя, что во дворце творится что‑то неладное, он обогнул уманну и попал в сад, где они обычно мучились над Хаместиром.
Стражники, которые охраняли Хаместир, дабы ни зверь, ни человек не могли изменить позицию на доске, тоже были мертвы.
Элиену послышался странный шум во дворце. Он замер, прислушиваясь. Шум приближался.
В сад выбежал Наратта. Оружие Эллата было слишком тяжело для него – он громко сопел и ругался хриплым, подсаженным голосом. Его лицо было мертвенно‑бледно – сродни луне, которая освещала спящую Радагарну, дворец и незадачливого спасителя Сармонтазары.
Спустя мгновение Элиен понял все. Вслед за Нараттой в саду появились серебристые тени. Одна, две… Четверо кутах стремительно преследовали Наратту. Прыгнуть им мешали деревья. Элиен бросился к грютскому царю.
– Оружие мне, быстро! – потребовал Элиен.
Наратта не понял слов своего гостя, но выражение его лица говорило само за себя. Не приходилось сомневаться, что потомок Кроза готов убить грютского царя голыми руками, опередив в этом деле кутах.
Наратта поспешно отдал Элиену и щит, и меч, приняв от него шестопер и копье щитоносца. Царь не собирался покидать Элиена. Потомок Кроза подумал, что сын Эстарты, может, и самонадеянный дурак, но все‑таки не последний трус.
Кутах приблизились. Элиен с омерзением глядел на их тела, на нечеловеческие головы, на выгибающиеся назад колени. Хороших воинов нашли себе гервериты, статных и видных, за таких любая девка пойдет!
Один харренский воин против четверых кутах (Наратту Элиен вообще не брал в расчет) – не лучшее соотношение, если вспомнить, сколько их было, харренских воинов, на берегах Сагреалы.
И тут Элиен понял, отчего Наратта называл щит и меч Эллата Поющим Оружием. Сталь клинка вмиг засияла пурпуром, щит – золотом, и они согласно издали высокий переливчатый звук.
Кутах он пришелся явно не по вкусу. Твари ответили Поющему Оружию своим нестройным душераздирающим криком. Элиен первый раз в жизни ощутил, как его существо сливается с оружием Эллата в единое целое. Щит стал его кожей, меч – продолжением его руки. Холодная расчетливая ярость блеснула в мозгу сына Тремгора.
Один из кутах прыгнул – и началось боевое безумие. Встретив непробиваемую сталь щита, меч врага высек фонтан золотистых брызг, которые, похоже, временно ослепили противника. Элиен сразу же воспользовался этим и легко, как соломенное чучело, проткнул грудь нападающего насквозь.
Тело врага полыхнуло багрянцем и распалось на стаю зимородков. К ужасу уцелевших, птицы не разлетелись, как это уже было на Сагреале. На землю упали лишь комочки обугленной плоти. Неуязвимые для обычного оружия, кутах были бессильны против Поющего Меча в руках истинного хозяина.
Трое кутах разом напали на Элиена. Уже не с налету, а так, как сделали бы обычные опытные бойцы: обступили с трех сторон, чтобы Элиену пришлось защищать и себя, и Наратту. Сыну Тремгора вовсе не хотелось, чтобы поутру грюты нашли своего повелителя мертвым среди кучи обгоревших зимородков. Рассказывай потом хонх‑а‑раген, слепым паукам, любые небылицы про кутах!
Самое умное, что мог сделать и, к счастью, сделал Нарагта, – выбросить бесполезное копье и подобрать меч убитого кутах. Так они и сражались – грютский царь и Звезднорожденный, спина к спине, а вокруг них хороводили три серебристые молнии.
Кутах были все‑таки очень ловки. Одному из них удалось, улучив момент, буквально подкатиться Наратте под ноги и полоснуть его по коленям. Но грютский царь успел блокировать второй удар кутах, нацеленный ему прямо в живот, а Элиен, перекрутившись юлой в классическом движении “бражник обихаживает подругу”, перерубил кутах поперек спины.
Оружие Эллата пело победу. Соотношение сил изменилось: двое против полутора. Элиен стал брать в расчет Наратту. Но грютский царь, увы, теперь стоял на коленях, вопя от ужасной боли, и их дела были не столь уж хороши, как только что показалось Элиену.
Однако сад уже был полон щитоносцев, подоспевших на шум битвы. И хотя их оружие значило для кутах не больше чем уколы соломинок для лесного вепря, присутствие хоть каких‑то живых людей само по себе обнадеживало.
Кутах, отчаявшись завладеть оружием Эллата, бросились бежать. С легкостью перепрыгнув ощетинившийся копьями строй щитоносцев, они с паучьей цепкостью и быстротой забрались по дворцовой стене на крышу.
И тут просвистела стрела. Силуэт кутах на крыше вспыхнул уже знакомым Элиену багрянцем и опал грудой мелких комочков. Уцелевший кутах на мгновение замешкался, и тотчас же вторая стрела положила конец и его существованию. Вслед за этим от крыши бесшумно отделились две огромные крылатые тени и, матово серебрясь в свете заходящей луны, ушли на северо‑запад.

* * *

Они сидели в тронном зале вчетвером – Элиен, Наратта, Алаш и Герфегест. Колени Наратты были наспех замазаны грютским целебным настоем, но всем было ясно, что это не выход – царь был бледен, его бил озноб, слова давались ему с трудом.
Элиен, разгоряченный схваткой, нервно барабанил пальцами по щиту Эллата, исцарапанному мечами кутах. Алаш и Герфегест, неожиданно похожие, несмотря на разницу в росте, сидели в совершенно одинаковых позах, положив луки на колени. Лица обоих стрелков были равно бесстрастны.
Собранные по настоянию Герфегеста при помощи деревянных щипцов мечи кутах были осторожно сложены на соломенную циновку. Щитоносцы занимались телами своих товарищей.
Несмотря на ранение, Наратта оставался царем; первое слово по праву принадлежало ему. Герфегест, как обычно, переводил.
– Я глубоко виноват перед тобой, Элиен, и при свидетелях признаю свою вину. Видимо, мы, грюты, не столь уж устойчивы перед дыханием Хуммера, как мне хотелось бы думать. Необузданная гордыня овладела мной, и я, следуя совету своего наушника Сматы, решился похитить у тебя оружие Эллата. Тебе в вино, Элиен, наложница подмешала сонного зелья, но, хвала теням наших предков, ты оказался могучим мужчиной и смог найти в себе силы для пробуждения.
Элиен вспомнил о “наложнице”, о своем олененке Гаэт, но уйти сейчас к ней, чтобы успеть до рассвета погрузиться в стихию любви, сын Тремгора не мог.
– Я любовался чеканкой щита и непостижимой уму грацией Поющего Меча, когда в зале появились эти мерзкие твари. Оружие Эллата не желало слушаться меня, но щитоносцы ценой своих жизней купили драгоценные мгновения, позволившие мне бежать в сад, где я и встретил тебя, сын Тремгора. Многое, однако, остается для меня неясным: откуда взялись стрелы, способные поразить кутах, и что за диковинные птицы покинули Радагарну после того, как враги были уничтожены?
– Птицы – прародители кутах, и, видимо, именно они доставили в самое сердце степей своих мерзких сыновей‑уродов. Как ты можешь видеть, царь, даже Радагарна, столь непроницаемая для зла, – эти слова Элиен произнес с особым сарказмом, – может стать ареной смертельной схватки с воинами Хуммера. Что же до стрел, для меня самого это остается загадкой.
– Осмелюсь ли я? – спросил Алаш, и в глазах его вспыхнули задорные огоньки. – Оружие Эллата есть щит и меч, да. Но это не все, что может петь добрую песню. Где поющее копье, где поющий топор – не знаю. Но лук и колчан стрел – со мной. Думал всегда – просто лук, а стрелы отец говорил попусту не расстреливать. Пусть, дескать, лежат. Сегодня сплю, вижу дурные сны, Смату вижу, Хаместир вижу, просыпаюсь у себя и слышу – орет кто‑то не по‑людски, вроде как в саду. Взял на всякий случай лук и отцовский колчан, прибежал, а там все вы. Кутах там. Я стрелял. Вы видели. Две стрелы пустил, двух кутах убил. Хороший колчан, доброе оружие.
Элиен нашел необычным, что рабу позволено иметь оружие, но промолчал. Другие народы, другие нравы.
– Кстати, Смата этот где? – спросил Элиен.
– Его ищут сейчас, – только и успел сказать Наратта.
Он уже давно вел борьбу с чудовищной болью в коленях и в правой руке, в которой он держал Коготь Хуммера во время схватки с кутах. Сейчас боль наконец победила. Глаза царя закатились, он упал без чувств.
Надо было что‑то срочно делать. Алаш оглядел ладонь своего повелителя. Герфегест склонился над коленями Наратты. Элиен бросил быстрый взгляд на мечи кутах.
– Плохо, ладонь леденеет, – встревоженно сказал Алаш после быстрого осмотра. – Лед может подняться по руке до самого сердца. Элиен, его рука – твоя.
Сын Тремгора не сразу сообразил, что ему предстоит сделать. Но когда понял, медлить не стал. Снова вышел из ножен на свет меч Эллата. Сверкнула сталь, правая рука Наратты стала короче на ладонь.
Никогда еще Элиен не занимался исцелением царей и в тот момент истово просил Гаиллириса, чтобы впредь ему не пришлось делать ничего подобного. Отрубленную кисть, из которой не пролилось ни капли крови, Элиен наколол на острие меча и швырнул в огонь.
– С ногами тоже плохо, – заметил Герфегест. – Лучше, чем с рукой, может, удастся их спасти, но сейчас раны ширятся, словно тлеет торф.
Наратте, которому только что грозила смерть ото льда, теперь угрожало пламя.
– Если мы ему отрубим ноги, завтра он отрубит нам головы, – процедил Элиен, на совести которого уже числилась кисть грютского царя.
– Правильные слова, – задумчиво протянул Алаш.
– Хорошо, – решился Элиен, припоминая все, что ему доводилось слышать от Сегэллака. – Герфегест, объясни положение щитоносцам. Спроси, где здесь ближайшая кузница. Надо отнести туда Наратту и мечи кутах. Там же должен оказаться и я. Ясно?
Герфегест кивнул.
– И быстро, быстро, быстро! – проорал Элиен, чтобы подбодрить новоявленных спасителей царевой жизни и себя в первую очередь.

* * *

Добротная царская кузница, где со времен Гартота Хмурого ковалась смерть для неразумных соседей, была просторна и светла. Ранний летний восход уже прорезался на горизонте тонкой малиновой лентой, когда Элиен, Герфегест, Алаш и не приходящий в сознание Наратта оказались у самой большой наковальни, которая только имелась в грютской столице.
Щитоносцы, к счастью, были людьми понятливыми, а может, понятливости им придала смерть полутора десятков товарищей. Так или иначе, они подчинялись Герфегесту беспрекословно.
Алаш раздувал мехи. Элиен легонько полоснул себя мечом по левой руке и наполнил кровью обычную трапезную чашу. Перехватив жгутом кровоточащую руку, он швырнул Когти Хуммера в горн. Они неожиданно легко расплавились в непривычную для глаза смертных полупрозрачную массу.
Сын Тремгора зачерпнул железным ковшом то, чем стали Когти Хуммера, и влил в расплав свою кровь. Блеснула ослепительная вспышка. Меч Эллата ответил из ножен глухим гудением, указывая Элиену, что тот находится на верном пути. В ковше осталась сухая серая пыль.
– Похоже, получается, – подмигнул Элиен сосредоточенно наблюдающему за ним Герфегесту.
Элиен втер без остатка серую пыль в колени Наратты, которые успели уже превратиться в две обугленные смердящие головни. Стоило пыли соединиться с ними, как колени начали постепенно бледнеть. Через некоторое время на месте черной обугленной плоти уже можно было видеть свежую розовую кожу.
– Все, – облегченно выдохнул Элиен. – Кажется, на этот раз смерть обошла грютского царя стороной.
– Ты когда‑нибудь делал такие вещи раньше? – спросил Герфегест очень странным голосом, в котором Элиену послышались плохо скрываемое удивление и едва ли не испуг.
– Нет, никогда. О похожем лечении рассказывал мне мой наставник Сегэллак, но тогда речь шла о лечении от укуса ядовитых рыб. Я поступил по подобию.
– По подобию? – глухим эхом отозвался Герфегест.
– Да. А теперь я очень хочу спать. И я иду спать.

* * *

Элиен проснулся только под вечер. На пороге стоял Герфегест.
– С‑с‑сы‑ы‑ыть Х‑ху‑у‑у‑мм‑меро‑о‑о‑ова! – прорычал‑провыл Элиен, потягиваясь.
– Пробуждение героя, – прокомментировал его могучий зевок ухмыляющийся Герфегест. – Быстро приводи себя в порядок и готовься играть в Хаместир. Наратта тебя ждет не дождется.
– Играть? В Хаместир?! – рявкнул Элиен. – Я его что, лечил для того, чтобы до зимы протухнуть над доской?!
– Не думаю, – опроверг его предположение веселящийся Герфегест. – Брейся, умывайся, и идем. Смату, кстати, поймали.
– Да кто такой этот ваш Смата?! – не унимался Элиен, подымаясь с кровати. – Какой гадюки внебрачное дитя?
– Не знаю, – внезапно посерьезнев, ответил Герфегест. – Не знаю.

* * *

Наратта, по‑прежнему бледный, но заметно повеселевший, сидел над доской. Место правой кисти теперь занимал бронзовый протез, а колени были наглухо замотаны шерстяной тканью, под которую, как знал Элиен, грютские знахари подкладывают паутину из коконов тутового шелкопряда.
Рядом с Нараттой скучал Алаш. Создавалось впечатление, что события минувшей ночи не оставили никакого следа в шершавой, как серые степные валуны, душе грюта.
– Привет тебе, потомок Кроза! – радушно улыбнувшись, сказал Наратта. – Привет тебе, северянин, без золотых рук которого осиротела бы половина моей любимой охраны!
Элиен сдержанно улыбнулся в ответ. Ему уже не раз приходилось слышать, что большинство щитоносцев являются сыновьями Наратты от рабынь из уманны.
Одна мысль не давала ему покоя – неужели неблагодарность грютского царя лишена мыслимых границ и неужели Наратта всерьез намерен продолжить схватку за оружие Эллата над Хаместиром? Герфегест, правда, шепнул Элиену по дороге, чтобы тот ни о чем не беспокоился, но уверения хитрого контрабандиста – одно, а башни, громоздящиеся на пестрой доске, – совсем другое.
– Скорее же садись за доску. Доведем начатое дело до конца! – с непонятным Элиену энтузиазмом воскликнул Наратта.
Решив до поры до времени не прекословить, Элиен сел на змееногий стул, и Люди вновь пришли в движение.
Спустя несколько кругов Элиен понял все. Наратта, полностью игнорируя растущую мощь Элиена, самоубийственно бросил все свои башни против Алаша. Тот с готовностью отвечал Наратте тем же. Вскоре против ста Людей Элиена на доске остались не более сорока фигур его противников.
На восьмом за вечер Круге Перемещений Элиен провозгласил Тиару Людей. Алаш и Наратта были бессильны изгнать его башни из Крепостей Холма, и, ко всеобщему удовольствию, Элиен водрузил в центре доски небольшую шестигранную пирамидку – собственно Тиару Людей, мало чем отличающуюся от Тиары Лутайров, которую хранила рукоять его меча.
Герфегест в продолжение всей игры с независимым видом прохаживался по саду, то и дело обрывая с деревьев поспевшие тутовые ягоды, и теперь присоединился к игрокам.
– Северянин! Ты одолел Хуммера дважды – и в бою с его воинами, и в поединке с его колдовской силой, которая пожирала мое тело, как огонь пожирает солому. Я стал бы самым неблагодарным человеком в Сармонтазаре, если бы попытался задерживать тебя и по‑прежнему стремился к овладению оружием Эллата. Но я бы нарушил собственный внутренний закон, который есть у каждого из нас, если бы прервал незаконченную игру. Однако теперь игра завершена, и ты волен поступать так, как велят тебе слова твоих достойных северных учителей. Я прошу тебя лишь об одном – останься у нас до завтрашнего утра. Завтра на рассвете свершится казнь над нечистым Сматой, и завтра же ты сможешь продолжить свой путь. Алаш проводит тебя до Ан‑Эгера.
– Хорошо, царь. Я уеду завтра. Сегодня же прошу позволить мне поговорить с одноглазым Сматой так, как я найду нужным. Его ответы могут сослужить моему делу хорошую службу.
Наратта не возражал.

ПУТИ ЗВЕЗДНОРОЖДЕННЫХ 

563 г ., Девятнадцатый день месяца Вафар 

Шет окс Лагин услышал скрежещущий, омерзительный звук, отдаленно напоминающий тот, что издавал пыточный механизм, виденный им однажды в подвалах Исправительного Двора в Урталаргисе. Этот механизм растягивал в разные стороны два бруса, к которым были прикованы руки и ноги человека, обреченного на пытку. Неужели? Шет окс Лагин открыл глаза и осмотрелся.
В помещении было темно. Ни один луч света не нарушал монотонного черного однообразия. “Быть может, я уже умер?” – подумал Шет.
Тело, однако, было полностью послушно его воле. Скрежет возобновился, но ненадолго. Когда он затих, Шет начал вслушиваться в темноту, чтобы понять, что служит источником этого истязающего сознание звука. Зрение ничем не могло помочь Шету, поскольку его глаза не находили себе никакой пищи в кромешной черноте комнаты.
Он пошарил под одеждой, лелея надежду найти огниво, которого, разумеется, нигде не оказалось.
На ощупь Шет определил, что лежит на грубой веревочной циновке. “Похожие плетут смеги”, – вспомнил он.
Варанец сел, подобрав колени– к груди и оперев на них подбородок, и снова прислушался. Но скрежет более не повторялся. Наверное, его все‑таки не будут пытать. Зачем?
И тут из тишины на Шета окс Лапша обрушился голос, размноженный многократными отражениями, которые не глушили, а, наоборот, утраивали, удесятеряли каждое слово. Голос звал его по имени.
– Чего тебе от меня нужно? – спросил Шет окс Лагин, с трудом превозмогая чудовищную головную боль, которую вызвал к жизни голос, показавшийся Шету знакомым, как знакома человеку застрявшая в его ладони заноза.
– Ничего, кроме тебя самого, Шет окс Лагин. Великая Мать Тайа‑Ароан породила нас в один день и наши судьбы сплавлены воедино до скончания времен!
Эхо повторяло сказанное со зловещей утомительностью. Стены комнаты вторили голосу звонким гулом. Голова вторила им. Шет был уверен, что в потолок, который в комнате все же имелся, были вмурованы сотни глиняных сосудов, делающие любой звук в комнате невыносимым. Но он ошибался.
Шет заткнул уши руками и свернулся на циновке, словно младенец в утробе. Он не знал, день сейчас или ночь, и он не догадывался, почему ему не дозволено видеть солнце.

Глава 9
НЕТОПЫРЬ ХЕГУРУ

562 г ., четвертая неделя месяца Алидам 

Элиен окинул прощальным взглядом далекую Радагарну. Красные лоскуты стен на зеленом бархате оазисов – и больше ничего.
Элиену нужно было ехать дальше на юг. Герфегесту, который выехал его проводить и, как он сам выражался, “порастрясти зернышки в коробочке”, пора было поворачивать на север. Подходило время расставания.
Не сказав ни слова, Алаш внезапно пришпорил своего коня и ринулся вперед. Теперь он гарцевал в отдалении, оставив Элиена с Герфегестом наедине. Сын Тремгора не знал, что такова была просьба Герфегеста, а потому удивлялся столь странному поведению своего будущего попутчика.
– До сих пор я не могу решить для себя, стоит ли доверять грютам, и если да, то насколько, – сказал Элиен, с прищуром глядя на гарцующего Алаша.
Герфегеет улыбнулся щедро и открыто, то есть так, как это обычно за ним не водилось.
– Если вообще можно доверять людям, то грютам стоит доверять в первую очередь. Вот уже тридцать лет, как они лишились своего темного могущества, а вместе с ним и былого коварства. Если они бывают подлы, то подлы они по собственному волеизъявлению, а не по воле мрачных сердцеедов из густых киадских лесов. Немногие народы в наше время могут похвалиться этим качеством.
– А Смата? Ты думаешь, он действовал по собственной воле? – недоверчиво спросил Элиен.
Со Сматой ему так и не довелось поговорить. Когда Элиен вчера с соизволения Наратты пришел проведать одноглазого, заточенного в каменный мешок, он застал страшное зрелище.
Тело Сматы было обезглавлено, а подле свежей дыры в полу топтался ужасающий полупрозрачный паук. Огромный паук. Не столь большой, как в баснях, которые были, в ходу на Севере,то есть меньше  лошади. Но ощутимо крупнее, чем, например, даллагский боевой пес.
Наратта отнесся к этому на удивление спокойно. “Лазят где им вздумается” – все, что сказал тогда владыка Асхар‑Бергенны.
– Эй, да ты меня не слушаешь! – возмутился Герфегест, который уже довольно долго рассуждал на тему того, что если только Смата и действовал не по собственной воле, то его тайный советчик был довольно слабым противником. Почему, например, он прислал в Радагарну лишь четырех кутах? Он лично, Герфегест, с удовольствием вломился бы к Наратте с сотней таких головорезов.
Элиен на самом деле слушал.
– Нет. Урайн очень опасный противник. Хотя бы потому, что еще не убил меня. Он явно уготовил мне что‑то худшее.
Герфегест промолчал. Наконец он сказал:
– Возможно, возможно… Так или иначе, грюты – очень крепкий народ. А Алаш – грют до мозга костей, и с ним тебе нечего опасаться.
– Хотел бы я, чтобы твои слова, Герфегест, оказались правдой.
Тема разговора казалась исчерпанной. Оставалось прощание. Элиен чувствовал себя растерянным, хотя и старался не выказывать этого.
Герфегест чувствовал, по‑видимому, то же самое. Его лицо стало чужим и непроницаемым. Он ответил Элиену поклоном на поклон. “Встретимся ли мы еще?” – хотелось спросить Элиену, но он воздержался от сентиментальной концовки.
Когда они уже собирались разъехаться, Герфегест испытующе поглядел в лицо Элиену и сказал:
– Кстати, ты знаешь, что твоя сперва отравительница, а вслед за тем спасительница умерла сегодня на рассвете?
– Что? – Элиен не сразу понял, о ком идет речь. А когда понял, то, стараясь казаться как можно более безразличным, бросил: – Наратта?
– Нет. Владыка грютов здесь ни при чем. Она просто истаяла кровью, как лед.
“Гаэт выпила ее жизнь”, – подумал Элиен, с ужасом осознавая, что своему олененку он готов простить и не такое.
– Ну что же, – сказал сын Тремгора вслух, – она служила злу, и зло сожрало ее. Как и Смату.
Ни одна жилка не дрогнула в лице Герфегеста. Он молча кивнул – было видно, что он не поверил Элиену.
Они разом подхлестнули лошадей, и степь открыла им свои объятия.

* * *

Асхар‑Бергенна, вотчина грютов, осталась на севере. Утомленные плоской степью Элиен и Алаш достигли Ан‑Эгера – южной границы грютских владений. Воды этой реки были красны, словно кровь, что не раз давало повод для зловещих шуток со стороны соседей грютов – как южных, так и северных.
Элиен слышал много сказок об Ан‑Эгере. Предостережений же он слышал никак не меньше. В “Ре‑тарских войнах” говорилось о том, что нельзя входить в Ан‑Эгер, не повязав на шею веревку с бубенцом. О том, что на ее берегах нельзя оставаться хотя бы на одну ночь. И наконец, о том, что нельзя пить эту красную воду, предварительно не произнеся особого заклинания.
Заклинание, разумеется, в “Ре‑тарских войнах” отсутствовало под предлогом того, что “Никогда более не будет силы в словах, ибо никогда более дыхание Хуммера не осквернит мир”. Еще полгода назад Элиен смеялся над суеверными баснями Хаулатона, но теперь ему было не до шуток.
– Посидим‑попрощаемся ты и я здесь, а после я уйду назад, – сказал Алаш, разводя костер из предусмотри‑
тельно наломанного по пути сушняка. У самой реки не росло ничего.
– Согласно уговору, – согласился Элиен.
Несмотря на дурную славу Ан‑Эгера, переправиться через него можно было без особого труда. Алаш объяснил Элиену, где находится ближайший брод, и сын Тремгора был вполне готов выступать дальше в одиночестве.
Чтобы перейти реку шириной в сто пятьдесят локтей, не требуется ни особой доблести, ни большой компании. И все‑таки Элиен хотел прояснить некоторые детали, связанные с Ан‑Эгером.
– Скажи, Алаш, – начал Элиен, – я слышал, что возле этой реки нельзя оставаться на ночь.
– Так есть, – подтвердил Алаш. – Ни в каком случае нельзя!
– И что в воду нельзя входить, не надев на шею бубенец на веревочке.
– О‑о! – Алаш картинно схватился за живот и расхохотался. Так раскованно и громко смеются только грюты, и никто другой. – Не верь этим сказкам, гесир Элин, – сказал Алаш, все еще похохатывая. – Ты не корова, ты можешь без бубенца.
Элиен недоумевал. Одно из предостережений Хаулатона бывалый Алаш подтвердил и воспринял вполне серьезно, другое же поднял на смех.
– Может быть, и ночевать можно? – поинтересовался Элиен. – Раз про бубенец смешно, то и про ночлег, стало быть, смешно?
– Не, гесир, то не есть одно. – Алаш помрачнел. – Ночевать нельзя. Пусть лучше ноги‑руки отсохнут, но пока на дневных полперехода от реки не уйдешь, спать не ложись.
– А почему?
– Опасное все. Вода в реке, видишь? Красная. Одна река только, где вода в такой цвет, – Алаш указал пальцем на алые потоки, струящиеся вдалеке. – Это плохо.
– А пить воду можно?
Алаш замотал головой с такой силой, что на какое‑то мгновение Элиену почудилось, будто шея грюта не выдержит и его голова отлетит от туловища прочь.
– Нельзя, гесир. Если ты знаешь слова, тогда можно. Но я их не знаю.
– Я тоже, – кивнул Элиен. – А почему тогда кони пьют?
Алаш улыбнулся, словно мудрый наставник наивному вопросу молодого ученика.
– Конь – не человек, – глаголил Алаш. – У коня душа крепкая, словно греоверд. У человека душа как тесто. Из теста лепит кто хочет. Если выпьешь – река будет из тебя лепить калач. Ты разве хочешь?
– Нет, не хочу. – Элиен посмотрел в сторону реки.
Словно услышав разговор своих хозяев, лошади повернулись к ним мордами и, прекратив пить, смотрели на них, прядая ушами. Что‑то в их поведении показалось Элиену необычным, но что именно, он никак не мог понять. Алаш тоже насторожился. Его рука медленно потянулась к колчану.
Низина близ Ан‑Эгера отлично просматривалась во всех направлениях. Ни один куст и ни одно дерево не затрудняли обзора. Похоже, растениям тоже не очень‑то нравилось, чтобы река лепила из них калачи, и они отказались жить возле Ан‑Эгера и пить его красную воду. Насколько хватало глаз, нигде не было ни одной живой души. Ни одного зверя, ни одной птицы, которая была бы достойна того, чтобы в нее пускать стрелу.
А вот Алаш молниеносным движением выхватил из колчана оперенную смерть и, прицелившись в небесную пустоту, выстрелил.
Элиен никак не мог понять, куда целился грют. В облако, что ли? Или у Алаша в колчане пара лишних Поющих Стрел, от которых он спешит избавиться? Но тогда отчего так скоропалительно? И отчего лицо грюта напряжено и сосредоточено?
Элиен ждал объяснений, но Алаш, похоже, вовсе не собирался их давать. Он вынул еще одну стрелу и, оглашая окрестности грютскими проклятиями, в тяжести которых Элиен не сомневался, выстрелил во второй раз.
Куда он стрелял? Что он заметил в безоблачном синем небе над их головами? Птицу? Птиц тоже не было.
Наконец Алаш опустил лук и сел на землю. Он был недоволен.
– В кого ты метил, Алаш?
– Хегуру. Он здесь. Он летал, но теперь уже нет. Улетел.
– Ты его видел? – спросил Элиен, хотя и не догадывался о том, кто такой Хегуру.
Птица? Какое‑нибудь крылатое Чудовище Хуммера? Было ясно одно: Хегуру – достойная цель для стрел Алаша.
– Я не видел. Он не разрешает видеть. Только тень.
– Кто это?
– Я не знаю, как это у вас. Мараш – у нас называется. Он обдуряет людей и сосет глаза. Он глаза ест.
– И что я должен буду делать? – спросил Элиен, памятуя о том, что весь дальнейший путь ему придется совершить в одиночестве.
– Стрелять.
Такой ответ явно не удовлетворял Элиена. И хотя оружие по‑прежнему казалось ему идеальным средством разрешения любых конфликтов, в данном случае одного его было явно недостаточно.
– Как же я смогу стрелять, если Хегуру нельзя увидеть? – спросил Элиен, едва ли не впервые в жизни пожалевший о том, что не владеет луком в должной мере искусно.
– Ночью видно, но лучше не видеть, – сказал Алаш и бросился к коням, которые стояли словно вкопанные.
Видимо, коням тоже известно, что такое цепенеть от ужаса. Алаш привел их к костру и стал навьючивать поклажу, которой было совсем немного, на их спины.
– Быстрей, гесир Элин. Едем быстрей. Элиен вскочил в седло. То же сделал и Алаш.
– Поеду с тобой дальше, – бросил Алаш. – Ты сам Хегуру не убить. Он тебя может убить. Мой отец видел его один раз давно.

* * *

Пока они следовали между двумя цепочками буро‑зеленых валунов, с обеих сторон ограждавших брод, Элиен тревожно всматривался в воды Ан‑Эгера. Еще не успела забыться переправа через Орис и леденящая душу встреча с Октангом Саромом. Еще не успела забыться зыбкая и пронзающая ужасом вечная гладь, служащая родным домом не желающему упокоиться утопленнику. Еще помнились его горящие глаза и острога, сотканная из водных струй.
Элиен, конечно, не ждал вновь увидеть здесь именно Октанга Сарома, но кто знает, какие еще были родственнички у Урайна и в каких краях Сармонтазары нашли свой временный приют их призраки? Он не убирал ладонь с рукояти меча.
Алашу, разумеется, были неведомы перипетии их с Герфегестом переправы через Орис. Он тоже был настороже, и от взгляда Элиена не ускользнула напряженность его попутчика. То и дело грют поднимал глаза к небу и нюхал воздух. Было видно, что появление Хегуру взволновало его и лишило былой невозмутимости.
Выйдя на твердый берег, Элиен и Алаш не стали тратить времени даром и помчались на юг – туда, где на карте Леворго была обозначена дорога в Магдорн. Туда, куда вел Знак Разрушения.
Не говоря ни слова, Алаш разыскал наконец небольшой топорик и отправился к ближайшим кустам. Вскоре оттуда послышался треск сучьев и тягучий трудовой напев Алаша. Элиен не нашел ничего лучшего, чем последовать примеру грюта.
Через полчаса, когда уже почти полностью стемнело, они натащили к тому месту, где топтались их оголодавшие кони, большую кучу колючего хвороста и много узловатых стволов пустынника, покрытых шершавой корой.
Алаш разделил хворост на восемь частей. Первую часть, самую большую, он оставил в центре стоянки, а семь поменьше разложил вокруг и поджег.
Хворост в семи кострах занялся, обозначив вокруг путников огненный круг. Куча в центре осталась нетронутой, и .Элиен сообразил, что из нее будет браться хворост для поддержания огня.
Магический огненный круг. Элиену вспомнилось капище Гаиллириса, и он подумал о том, сколь много сходного у народов, считающихся чужими. Он, пожалуй, не был бы удивлен, если б Алаш вскричал сейчас: “Милостив будь, Гаиллирис!” Этого, однако, не случилось.
– Теперь мы защищены, – удовлетворенно вздохнул на совесть потрудившийся Алаш. – Хегуру нас не видит, не слышит. Говори чего хочешь.
Но Элиену нечего было сказать. Огненный круг загородил собою небо, запах дыма заслонил запах опасности.
– Спим по очереди. Сначала ты, потом я. Будешь подбрасывать хворост, чтобы круг не разрушался.
– Ясно, – кивнул Элиен и начал готовить ночлег.
– Мы так делаем теперь каждую ночь, пока…
– Пока что? – поинтересовался Элиен.
– Пока Хегуру не уйдет.
Элиен не сомневался в том, что Хегуру не уйдет. Хотя бы потому, что Урайн ему не позволит. Алаш, однако, придерживался другого мнения.
– Гесир Элин большой воин. Хегуру нужны его глаза. Хегуру совсем не хочет уйти. Ему тяжело здесь быть, но он не уходит, – медленно говорил Алаш, всматриваясь во тьму, простирающуюся по ту сторону огненного круга.
– Пусть его! – Элиен почувствовал прилив бодрящей злобы и, завернувшись в плащ, уснул.

* * *

Так прошли четыре ночи. Четыре ночи Элиен и Алаш окружали свой ночлег огненным кругом и, сменяя друг друга, поддерживали пламя колючими ветвями степного кустарника. Четыре дня они мчались на юг, но Хегуру не отставал от них.
Алаш был замкнут и зол, смущенный настойчивостью Хегуру, шедшей вразрез со всем, что он слышал и знал о повадках и нравах этого существа. Ночами, когда приходил черед Элиена вкушать ночной покой, Алаш плел из имевшегося в его распоряжении конского волоса некое подобие грандиозных силков.
Элиен не мог понять, какой смысл в его плетении и есть ли этот смысл вообще. Быть может, Алаш попросту занимал руки, чтобы легче было скоротать часы ночной стражи? От вопросов Элиен, однако, воздерживался.
Казалось, оба путника уже свыклись с присутствием Хегуру и со своим бессилием одолеть невидимую тварь. Алаш более не тратил стрел и не целил в безоблачное небо, как то было близ Ан‑Эгера. Он лишь изредка посматривал за спину на едва приметную серую тень, стелющуюся следом за ними по земле. Теперь эту тень мог различить и сам Элиен.
– Хегуру можно цельно видеть только ночью, – сообщил Алаш. – Но ночью он убивает и сильный, поэтому не надо пытаться.

* * *

На пятый день на горизонте показались вершины Нарабитских гор. Элиен был рад. Во‑первых, это означало, что около трети Знака Разрушения уже описано в землях Сармонтазары. А во‑вторых, у него была надежда, что Хегуру не пойдет за ними в горы.
Вдруг Элиен услышал голос Алаша, который обычно избегал разговоров между пробуждением и ночлегом. Алаш говорил, но говорил не с Элиеном.
– Стражи Ворот не будут рады, если ты придешь туда за нами, Хегуру, – говорил Алаш на ре‑тарском. Но ему не отвечали.
– Стражи Ворот не будут церемониться с тобой, Хегуру, – продолжал Алаш тоном судебного писаря. – Стражи Ворот отрежут тебе уши, вспорют тебе живот и набьют его твоими же нечистотами.
Элиен затаил дыхание, чтобы слышать все. А это было не так просто из‑за стука копыт. Элиен не мог понять, зачем Алашу понадобилось устрашать невидимого врага и отчего, если предположить, что в этом есть какой‑то смысл, он не делал этого раньше.
– Они пойдут за тобой и придут в твой дом, уведут жен и детей и повернут Ан‑Эгер вспять. Твои дети будут у них цепными псами. Твои жены пойдут на корм свинье, если их свинья станет это есть. Говорю тебе – уходи.
Алаш остановил своего коня. Элиен сделал то же самое, отпуская мысленный комплимент риторике бывшего грютского раба.
– Уходи, – отчетливо произнес Алаш, всматриваясь в небо, освещенное дневным светилом. – Иначе будет что я сказал.
Тишину нарушил хохот, распадающийся на тысячу тошнотворных многоголосий, закружившихся над степью на крыльях ветра. Это смеялся Хегуру. Впервые за много дней преследования они слышали его голос. Хегуру хохотал во всю глотку, и казалось, вершины Нарабитских гор хохочут вместе с ним.
И тогда Алаш выхватил оружие, над которым он трудился всю дорогу от Ан‑Эгера. Два камня, связанные веревкой из конского волоса. В веревку были вплетены несколько наконечников Поющих Стрел. Быстро раскрутив над головой свой ловчий снаряд, Алаш метнул его прямо в хохочущее ничто.
– Иэйя! – вскричал Алаш и поскакал к близким зарослям кустарника, откуда раздавался громкий треск.
Вскоре Элиен увидел Хегуру. Тварь была перехвачена поперек туловища веревкой, и, хотя ее концы с камнями болтались свободно, нетопырь мог лишь шипеть и извиваться. Видимо, с конским волосом и, главное, наконечниками Алашевых стрел Хегуру был не в ладах.
Несмотря на это, Алаш предпочел ловко связать концы веревки и накинуть на Хегуру тончайшую сеть из все того же конского волоса. Нетопырь рвался, завывал и брыкался так, что Элиену стало не по себе при мысли сойтись с этой мерзкой тварью один на один. До этого момента Элиен представлял себе Хегуру несколько иначе.
– Теперь ты видишь его, – гордо сказал Алаш.

* * *

– Хегуру говорит, что он хороший. Ты не верь ему, я ему не верю. – Наконец‑то Алаш снизошел до объяснений.
Пока Элиен топтался на месте, разглядывая нечистого крылатого зверя, его спутник вел с ним беседы, причем в общении с нетопырем Алаш оказался куда более многословным, чем был с Элиеном.
– Хегуру говорит, что всем нужно есть и никто не может без еды. Поэтому он и гнался за нами. Он был голодный, – прокомментировал Алаш длинную и абсолютно непонятную Элиену тираду, сказанную не то на грютском, не то на одном из еще более южных наречий. Элиен отошел подальше, вынул карту, но не успел он развернуть ее, как к нему подошел Алаш.
– Гесир Элин, теперь Хегуру не опасен нам. Он теперь наш пленник, и я прошу твоего разрешения оставить его в живых.
Элиен, не понимая, чем Хегуру, пять дней кряду угрожавший выесть им глаза (видите ли, никто не может без еды!), снискал расположение грюта, спросил:
– Положим, я позволю. И что тогда? Кто поручится, что он не станет преследовать нас дальше? Кто докажет, что он более не опасен нам? Сам Хегуру? Хорош поручитель!
– Но я не отпускать его. Я не оставлю его без сети. Я повезу его в Радагарну. Наратта будет ой как рад! Это святой зверь! Наши прадеды почитали его. Я не хочу убивать Хегуру теперь, когда нет опасности. Его можно убивать, только когда он угрожает. А если не угрожает, то это очень плохо. Пусть будет у Наратты. Ему понравится! – упрашивал Элиена Алаш, не ведавший разницы между “святым” и “священным”.
– Хорошо, Алаш. Поступай как знаешь. Пускай у Наратты будет одной животиной больше, к паукам в придачу, – махнул рукой Элиен. – И что ты намерен делать дальше? Быть может, тебе стоит сразу пуститься в обратный путь? Ноша ведь твоя нелегка.
Элиен бросил взгляд на Хегуру, пытаясь на глаз определить, насколько же тяжел пойманный зверь. Быть может, как телушка, быть может, как медведь.
– Он пойдет сам. Он хочет скорей целовать мусор под пятками великого царя грютов, – сказал Алаш, сияя от гордости за своего повелителя. – И я, конечно, хочу в Радагарну скорей. Теперь, когда мараш поймался, тебе бояться нечего.
– Можешь ехать, конечно, – сказал Элиен.
– Спасибо тебе. Но ночевать мы сегодня все равно вместе!
Таким образом, прощание с Алашем было отложено на следующее утро.

* * *

Элиен, Алаш и их крылатый пленник, спеленутый сетью из конского хвоста, расположились на ночлег в небольшой ореховой роще в виду Нарабитских гор. Съестные припасы подходили к концу. Воды было мало, и Элиен с нетерпением ждал, когда он вступит в изобильные тернаунские земли.
Огненное кольцо было теперь не нужно, и, вспомнив об этом, Элиен почувствовал огромное облегчение. Не нужно рубить дрова. Не нужно поддерживать костры, не нужно стоять в дозоре.
Хегуру оказался вовсе не таким свирепым, как предполагал Элиен, вглядываясь в темноту по ту сторону огненной завесы. Он лежал неподвижно, сложив свои перепончатые крылья, и только уши его шевелились, пытаясь уловить что‑нибудь интересное.
– Скажи, Алаш, а как Хегуру делал, что мы его не видели? – поинтересовался Элиен.
– Их род это умеет! – оживился Алаш. – У них крылья такие и живот, что к ним свет прилипает, и поэтому их не видно.
– А отчего же тогда мы сейчас его видим? И когда ты поймал его в сеть, его уже было видно? Отчего ночью он становится видим?
Алаш не задумываясь ответил:
– Днем его не видно. Но сеть у меня по‑доброму сделана – его колдовство не действует. В такой сети любого из них будет видно. А ночью – это другое. Ночью света нет, и поэтому нечему прилипать к нему. Потому – видно.
Элиен был сражен наповал абсурдной логикой грюта, но придираться к его словам не стал. Какая, в сущности, разница? Виден. Не виден. Лишь бы скорее все это закончилось!

* * *

– Я буду сторожить его, пока ты будешь спать, – добровольно вызвался Алаш, присаживаясь рядом с нетопырем.
Похоже, Алаш хотел выведать у нетопыря все, что его интересует, до того как им завладеет Наратта. И хотя путь до Радагарны был неблизок, чувствовалось, что общение с нетопырем весьма занимает грюта и он не желает терять времен и даром.
– Скажи, Алаш, – сг росил Элиен, располагаясь ко сну возле костра, – кому служит Хегуру?
– Он никому не служит. Если ты хочешь знать про плохих людей, то это они служат Хегуру, а не он им. Он никого не боится. Он сам царь.
– И чей же он царь? – спросил Элиен, дивясь наивности Алаша.
– Таких, как он. У него народ есть. Маленькие марасса – его народ, – с нескрываемым восхищением в голосе сказал Алаш.
– А ты не боишься, что народ вступится за своего господина? – спросил Элиен.
Но Алаш не ответил. Похоже, он даже не услышал заданного Элиеном вопроса.

* * *

Но сон все не шел к Элиену. Он ворочался с боку на бок на жесткой попоне. Хегуру и Алаш предавались болтовне, смысл которой был напрочь скрыт от Элиена плетеньями чужеземного наречия.
Алаш подбросил в костер дров. Алаш налил себе воды из бурдюка. Взошла луна. Листва на деревьях колыхалась. Элиен открыл глаза. Луна в окружении созвездий. Все как обычно.
И тут Хегуру запел. Он пел тихо и долго, и Элиен слушал его песню. Пожалуй, более странной, завораживающей музыки ему никогда не доводилось слышать.
О чем пел Хегуру? Когда он смолк, самым большим желанием Элиена было услышать продолжение этой песни. Удивительно, как такой омерзительный на вид зверь способен петь столь прекрасно? Удивительно, как такая крылатая туша способна исторгать звуки столь разнообразные и величественные?
Теперь Элиен уже не злился на Алаша за то, что тот оставил нетопыря в живых. Действительно, было бы жаль лишать жизни столь искусного певца. Даже если этот певун питается людскими глазами и наводит страх по обеим берегам красноструйного Ан‑Эгера. Теперь Элиен понял, какой королевский подарок готовит Алаш Наратте. Теперь понятно, какая выгода в том, чтобы заполучить Хегуру.
Шорох листвы усиливался. “Забавно, а ведь ветра‑то нет”, – подумал Элиен, качаясь на волнах блаженства, которым отзывалось песням нетопыря Хегуру все его существо.

* * *

– Гесир Элин, проснись! – услышал Элиен хриплый крик Алаша.
Сон, навеянный колыбельной Хегуру, неохотно отступал. Что происходит? Элиен вскочил на ноги и схватился за меч.
И тут он понял все. Одежда Алаша была изорвана в клочья, а все его тело окровавлено. Со всех сторон на грюта налетали нетопыри – уменьшенные копии Хегуру. Они впивались в плоть Алаша своими острыми зубами. Они терзали его тело, царапались и хлопали крыльями,
Элиен посмотрел туда, где лежал Хегуру. Певец. Святой зверь грютов. Пожиратель человеческих глаз. К счастью, он по‑прежнему был на своем месте. Похоже, сражение началось только что и Элиен еще не успел проспать самое интересное.
Тело Хегуру было облеплено нетопырями, слетевшимися к нему из темноты. Они рвали сеть из конского волоса своими острыми зубами, силясь вызволить Хегуру. Старый как мир сюжет. Слуги спасают своего господина. Царь нетопырей и его верные подданные. Недальновидный Алаш. Наивный Элиен.
Наконец Элиен был замечен мерзкими тварями, вызванными их повелителем из темных нарабитских пещер. Не менее двух десятков нетопырей набросились на Элиена, и тот сразу изведал их зубастых поцелуев.
Меч не подмога, когда твоих противников более чем двадцать. И стрела бессильна против орды зубастых и крылатых тварей. Остается одно – огонь! Средство, которое никогда не оставляло в беде род Акретов.
– Милостив будь, Гаиллирис! – И ночь расступилась.
Элиен выхватил из костра догорающую головню, и она сразу же зашипела в его руках, разгораясь с новой силой. Он махнул головней вниз‑вверх у правой ноги. С душераздирающим визгом нетопыри, облепившие ногу, отвалились и попадали на землю. “Наше счастье, что эти, по крайней мере, не невидимки”, – отметил про себя Элиен и проделал то же самое с левой ногой.
Алаш последовал его примеру. Теперь от исполненной шорохов тишины не осталось и следа. Все способные визжать завизжали.
Головня в руках Алаша обратилась смолокипящим факелом, и нетопыри бросились врассыпную. Но более, чем собственная безопасность, Алаша заботил Хегуру. Он подскочил к марашу и начал отгонять нетопырей от сети, которая хотя еще и не была разорвана их острыми зубами, но готова была лопнуть в любой момент.
– Кыш, кыш! – орал Алаш, разгоняя тварей.
Элиен знал, что следует делать с царями, которых пытаются освободить верные слуги. Он подскочил к Алашу, который суетился над ним, и, приставив лезвие обнаженного меча к брюху Хегуру, сказал:
– Немедленно прикажи им убраться, иначе я выпущу тебе кишки. Я не грют и церемониться с тобой не стану, – сказал Элиен по‑харренски.
Он был уверен, что Хегуру понял сказанное Элиеном. Даже если он не понял смысла слов. Приставленный к животу меч развивает сообразительность и снимает всякие языковые барьеры.
Да, Хегуру понял все. Нетопыри убрались восвояси, оставив Элиена и Алаша врачевать раны в ожидании рассвета. Хегуру лежал поблизости, связанный веревками, и во рту его был кляп из сухой травы.
– Разве отец не говорил тебе, что услышать песнь нетопыря – это к несчастью? – спросил Элиен, растирая смесью мочи и золы ногу, сплошь покрытую волдырями.

ПУТИ ЗВЕЗДНОРОЖДЕННЫХ 

563 г ., Двадцать восьмой день месяца Вафар 

– Я и ты, Шет окс Лагин, – сказал Октанг Урайн, и серьга со вправленным в нее зеленым камнем, встретившись с пламенем свечи, выбросила три зеленые искорки, – когда‑нибудь, а точнее, очень скоро мы станем одним.
– Как мне это понимать? – холодно поинтересовался Шет окс Лагин, шаря взглядом по углам. Не из любопытства, а только ради того, чтобы не глядеть на своего собеседника.
– Буквально, Шет. Буквально, и никак иначе.
– В таком случае я отказываюсь понимать, – отрезал Шет.
Октанг Урайн улыбнулся одной из своих обаятельных улыбок, которые вводили в заблуждение многих проницательных знатоков человеческих душ, и сказал:
– Сейчас ты волен говорить все, что хочешь. Это не имеет никакого значения. Я знаю – а ведь мое знание, не в пример твоему, абсолютно, –  что ты и я в одном лагере и нам предстоит война со всей Сармонтазарой во имя ее же блага. Тебе и мне предстоит великий поход.
– Почему бы тебе не выступить в поход без меня? – язвительно спросил Шет. – Коль скоро ты знаток всего и вся? Зачем тебе моя скромная помощь?
Октанг Урайн сделал рукой жест, напоминающий жест игроков в кости. Так переворачивают кубок, в котором вершится непостижимая игра судьбы, чтобы выкатившиеся на стол кости указали на счастливца.
– И не только твоя. Ты, Шет окс Лагин, Элиен – твой Брат по Слову – и я, Октанг Урайн, – мы рождены, чтобы служить. Но истинное служение возможно лишь в том случае, если наши силы объединятся.
Глаза Урайна переливались фиолетом и пурпуром. Шет окс Лагин поймал себя на том, что, несмотря на все свои старания смотреть в сторону, он снова и снова возвращается взглядом к его глазам‑хамелеонам, а вслед за этим тут же приходит нестерпимая головная боль.
– Положим, тебе удалось заполучить меня – не в союзники, конечно, но хотя бы в пленники. Но уж Элиена тебе не видать как своего второго уха.
Шет окс Лагин с трудом удержался от пары‑тройки соленых морских ругательств, которые были весьма уместны в его безвыходной ситуации. По крайней мере, более уместны, чем апелляции ко “второму уху”. Но прежде всего он был дипломатом. Об этом следовало помнить даже сейчас, в плену.
Урайн картинно вздохнул – мол, сожалею, как же, сожалею. Жаль, дескать, второго уха.
– Насчет моей внешности ты немного погорячился. А что до Элиена… Обещаю тебе, Шет, придет весна и вместе с ней Элиен придет в Варнаг. А на его руках будут звенеть тяжкие браслеты покорности.
– Вот как? – Шет окс Лагин сделал над собой нечеловеческое усилие, чтобы его слова прозвучали небрежно.
– Да, именно так. – В голосе Урайна заскрежетала сталь. – Он слишком благороден и честен, чтобы бросить тебя на мой произвол. Он придет не один. Но я раздавлю его войско, как ящерицу, и тогда у меня будет возможность поговорить с ним без свидетелей. Уверен, он окажется столь же сговорчив, как и ты.
Лицо Шета окс Лагина исказила судорога ярости.
– Но я никогда не покорюсь тебе!
– Ты уже  покорился.

Глава 10
ПЕРЕВОЗЧИК И ЕГО ПЛАТА

562 г ., вторая неделя месяца Тине 

Через неделю после того, как сын Тремгора спустился с Нарабитских гор, вдалеке показалась столица Тернауна.
Много странных и удивительных вещей рассказывали на Севере про Магдорн. Город не имеет стен, хотя столь велик и богат, что может на равных соперничать с Тардером, Ордосом и Итом. Причина этому – Морской Тритон, который издревле сторожит город и оберегает его от всех превратностей судьбы. За последние пятьсот лет ни одна армия, ни один флот не осмелились нарушить покой магдорнских земель, опасаясь встретить отпор со стороны этого странного, обладающего огромной силой существа.
Шет окс Лагин когда‑то говорил Элиену, что мечтает побывать в Магдорне и посмотреть, так ли чудесен этот город, как о нем рассказывают. Судьба не дала его желанию исполниться.
Размышления Элиена прервал далекий рев. Какая‑то животина не находила себе в Магдорне иного утешения, кроме как надрывать луженую глотку, певшую, казалось, весь ужас морских глубин. Сын Тремгора поежился. Это, конечно, орет пресловутый Морской Тритон, и, судя по всему, ему что‑то очень и очень не по душе.
Магдорн располагался на острове, соединенном с побережьем рукотворной дамбой, по которой пролегала единственная ведущая в город дорога. Во время прилива дорога скрывалась под водой, а во время отлива па ней спешили конники и пешеходы, к которым рассчитывал примкнуть и сам Элиен.
Дождавшись отлива, Элиен стал свидетелем диковинного зрелища. Воды отступали, оставляя за собой мощенную серым греовердом дорогу, на которой то здесь, то там валялись оглушенные воздухом моллюски, пучки водорослей, морские звезды и другие никому не нужные дары моря.
Когда дорога целиком проявилась над волнами, Элиен направил заартачившегося было Крума твердой рукой, держа курс на островерхие постройки города, видневшиеся вдалеке. К его удивлению, он оказался единственным, кто шел в этот день в город. Ни одна повозка, ни один нищий, ни одна бродячая собака не встретились ему на дороге.
И снова раздался рев. Такой же жуткий, как и раньше. Элиен поморщился. Все неладно в Сармонтазаре, решительно все. Но зачем же так орать? Сыну Тремгора хватило честности отдать себе отчет в том, что его ирония призвана заглушить растущую тревогу.
Его настороженность возросла еще больше, когда он заметил, что морская гладь вблизи города совершенно чиста. Не было рыбацких лодок, не было купеческих судов и огромных магдорнских боевых трехмачтовиков. Люди в Магдорне как будто вымерли или, по крайней мере, решили наотрез отказаться от каких‑либо сообщений с внешним миром.
“Наверняка, – подумал Элиен, – все дело в этом жутком крике. Или, точнее, в том, кто этот крик издает”.
Уже в конце пути, когда можно было различить отдельные черепички на крышах магдорнских домов, Элиен; к своей величайшей радости, увидел юношу, одетого в голубой плащ и длинную белую робу. Он шел навстречу Элиену и, казалось, не торопился. Руки его были пусты, а взгляд празден. Казалось, юноша вышел просто прогуляться и все происходящее вокруг оставляет его равнодушным.
– День добрый, – сказал Элиен на варанском языке, не очень‑то надеясь быть понятым.
К его удивлению, юноша довольно складно отвечал ему на том же языке:
– День недобрый, чужеземец, в этом ты ошибаешься.
– Чем же тебе не нравится этот день?
– А тебе? – В глазах юноши сын Тремгора повстречал глухую стену отстраненности.
Элиен помедлил с ответом, и не напрасно. В этот момент откуда‑то издалека снова донесся рев, заглушаемый рокотом усилившегося волнения.
– Мне не нравятся эти звуки.
– Я так и думал, – ответил юноша и, повернувшись к Элиену спиной, медленно пошел в сторону города. Похоже, дальнейшее продолжение разговора он считал бессмысленной тратой времени.
Элиен заставил Крума плестись за ним.
– Это Тритон, да? – спросил Элиен, надеясь спасти угасший разговор.
– Это? Это Тритон, да, и если ты, чужеземец, спешишь в Магдорн для того, чтобы взойти на борт одного из наших кораблей, знай, что у тебя ничего не выйдет. Разве что тебя повезет сам Морской Тритон, – серьезно ответил юноша, не оборачиваясь. В голосе его были лишь усталость и разочарование.
– Если ты не шутишь, то расскажи мне, как попросить у него об этой милости?
– Я не могу тебя научить. Если ты понравишься ему, он повезет тебя по своей воле, а если нет – тогда прощай, чужеземец.
Юноша указал Элиену на водную гладь, из которой на расстоянии не больше полулиги от берега показался остров, весьма, впрочем, не похожий на остров.
Юноша как ни в чем не бывало продолжал шагать своей дорогой.

* * *

Когда мнимый остров вздохнул, да так, что волны разбежались во все стороны и одна из них захлестнула отмель, насмерть перепугав Крума, подозрения превратились в уверенность.
Элиен получил возможность как следует разглядеть притихшую на время тварь. Тритон был покрыт темно‑зеленой чешуей, которая, насколько можно было судить с такого расстояния, имела этот цвет из‑за того, что обросла водорослями и полипами, словно днище старого судна.
Голову Тритона венчал массивный бивень, которым, словно тараном, можно было проткнуть насквозь и безо всякого труда не один десяток судов. Проткнуть – и пустить на дно.
Зубцы его спинного гребня возвышались подобно скальным утесам. Хвост пенил воды, уподобляясь колесу водяной мельницы – столь огромной, что ее существование было почти невообразимо. Было ясно, что Тритон, будучи верным союзником, мог принести неисчислимые блага. Будучи же врагом – неисчислимые бедствия.
Тритон поднял голову, и его бездонные мутно‑зеленые глаза, в которых горел ужас глубин, воззрились на всадника с ненавистью и любопытством. Надо полагать, любопытство перевешивало, ибо в противном случае чудовище уже бросилось бы на пришельца с тем, чтобы утолить ту безумную жажду крови, которой был отмечен весь его вид.
Элиен набрал в легкие воздуха и крикнул по‑варански:
– Я прошу тебя, Наводящий Страх Повелитель Морей, перевезти меня на Хеофор! Я не житель здешних мест, тебе незачем таить на меня обиду. Вдобавок я не скуп и честен. Если ты поможешь мне, я расплачусь с тобой так щедро, как только смогу. Этот человек, – Элиен указал в спину удаляющемуся юноше в белой робе, – сказал, что я должен понравиться тебе. Но не сказал, что требуется для того, чтобы прийтись тебе по сердцу.
Тритон засопел, соленые брызги разлетелись в разные стороны. Хвост его вспенил воды.
– Мне нравятся честные люди. Жители Магдорна оказались лживыми сухопутными червями. А чем ты отличаешься от них – сейчас посмотрим. Скажи мне, что ты ищешь на Хеофоре?
– Я не могу сказать тебе, что именно я ищу в земле Хео. Но зато не стану таить, чего не ищу. Во‑первых, смерти, во‑вторых, богатства и, в‑третьих, славы. Все остальное мне подойдет, – непринужденно сказал Элиен.
Крум тревожно заржал. Соседство морского чудовища было ему явно в тягость. Он то и дело порывался подняться на дыбы и громко всхрапывал.
– Хорошо, – сказал Морской Тритон. – Ты мне нравишься, праздношатающийся воин с мечом Эллата. Но ведь я утомлюсь тащить тебя. Утомлюсь и проголодаюсь…
Элиен насторожился. К чему это клонит мерзкая на вид, но, быть может, не столь уж мерзкая по сути тварь?
– Я проголодаюсь, и мне придется сожрать кого‑нибудь из этих корыстных людишек. Ты же не хочешь этого?
– Нет.
– Поэтому мне придется съесть твоего замечательного жеребца. Это и будет та награда, которую ты, щедрый чужестранец, мне обещал. Что ж, садись.
Элиен погладил умную морду Крума. Нет, Морской Тритон может убираться, он не отдаст…
– Вот оно что! – взревел Тритон и в бешенстве ударил хвостом. Волна с головой накрыла и Элиена, и его жеребца.
Когда Тритон ударил хвостом во второй раз, Элиен понял, что третий удар окажется смертельным и для него, и для Крума. Конечно, пуститься в морское путешествие на спине чудовища было весьма рискованным предприятием. Но выбора не было. Драгоценное время утекало сквозь пальцы, в то время как Знак Разрушения все еще не был описан в землях Сармонтазары даже наполовину.
– Я согласен, – сказал Элиен и отвернулся.

ПУТИ ЗВЕЗДНОРОЖДЕННЫХ 

563 г ., Десятый день месяца Эдар 

На ложе Шета лежал длинный атласный плащ с зеленой каймой. Очень похожий на тот, с которым, казалось, никогда не расстается сам Урайн. Слуга, принесший плащ, стоял рядом, накрепко вбив взгляд в каменные плиты пола.
– Что это? – поинтересовался Шет, уставший от бесконечных неприятных неожиданностей, которыми была наводнена башня Урайна.
Кубки, в которых не иссякает вода. Факелы, меняющие цвета пламени, подобно глазам самого Урайна, с каких угодно на любые другие. Комнаты без потолков. Картины, на которых в любой момент времени может быть нарисовано все, что угодно, а значит – не нарисовано ничего.
Все это поначалу пугало, потом раздражало, а теперь стало просто утомлять. И вот его терпение испытывают очередной диковиной.
– Это твой новый плащ, повелитель, – не подымая взора, замогильным голосом ответил слуга.
Шет давно привык к тому, что более или менее живыми в этой башне можно считать только стражников и Иогалу. Урайн – скорее мертв, чем жив. Он, окс Лагин, заживо погребен в этих предательских залах, а из слуг, кажется, вынуты все мозги.
Шет окс Лагин машинально пощупал материю, легкую и гладкую, и поднес край плаща к своему носу. Он источал едва уловимый запах тления, который, как казалось Шету окс Лагину, источало все, к чему он прикасался в Варнаге. И хотя сама башня и все комнаты в ней были чисты и опрятны, от запаха нельзя было укрыться. Словно бы сам воздух, а вовсе не вещи, был напоен им. Варанец отбросил плащ, борясь с отвращением.
Разумеется, даже если бы плащ, присланный Урайном, источал благовонные ароматы амиды или майских лугов, Шет окс Лагин все равно не взял бы его, как не взял бы такого подарка ни от одного иноземного государя. Право Народов гласит: “Кто берет одежду из рук чужеземного государя, тот творит измену. Ибо нельзя не быть изменником, надев чужую одежду. И да будет из‑
менник, принявший одежду, предан смерти, ибо в ней заключена неволя подчинения. Не побороть ее силы ни одному из живущих”.
Шет знал эти строки наизусть еще до того, как был принят в Иноземный Дом. Его наставник твердил их ему, а он сам твердил их на Циноре в темнице смегов, где ему и Элиену предстояло сделать выбор между смертью и покорностью.
Но Право Народов, разумеется, говорило о “неволе подчинения” в условно‑поэтическом ключе, ради пущей красивости. А здесь, как был уверен Шет окс Лагин, речь шла о подчинении через магию. Нет, не берут варанские послы ни худой, ни доброй одежды от враждебных правителей. И не будут соприкасаться их члены с тканью, пропитанной соками неволи подчинения.
– Я не желаю носить его, хотя он красив и приятен. У меня в Варане хватает крашеных тряпок. Я смогу одеть в них половину Ордоса, когда вернусь домой, – твердо сказал Шет окс Лагин и, скомкав плащ, швырнул его в лицо слуге.
Бросок вышел удачным. Край ткани перекинулся тому через голову, и плащ остался висеть на неподвижной человеческой фигуре. Слуге, похоже, было все равно. Он не был ни удивлен, ни смущен. Слуга стащил плащ с головы и стал бережно, как будто имел дело с драгоценной реликвией, расправлять его, держа на весу перед собой.
– Мой господин велел передать, что от того, примете или не примете вы этот плащ, зависит ваше доброе здравие, – бесцветным голосом повторил слуга слова, совсем недавно изошедшие из хладных уст своего хозяина.
На миг Шет окс Лагин забыл, что разговаривает скорее с куклой, чем с живым человеком.
– Ах вот как? – мрачно ухмыльнулся Шет. – Если твой хозяин желает мне смерти, он может осуществить
свое желание в любой момент. Для этого мне вовсе не нужно наряжаться герверитским прихвостнем.
– Хозяин велел донести до вашего сведения, что от того, примете или не примете вы этот плащ, зависит ваше доброе здравие.
Слуге, было все равно. Он мог пялиться в пол и повторять слова Урайна целую вечность.
– Мне безразлично. Так и ответь своему хозяину, – сказал варанец тоном, не допускающим возражений, и взашей вытолкал слугу из своей комнаты. Вслед полетел багровый плащ с изумрудно‑зеленой каймой. От него остался лишь едва уловимый запах тления.

Глава 11
РОСКОШНЫЕ ДАРЫ МОРЯ

562 г ., третья неделя месяца Тине 

Хеофор. Место, которого нет. Место, которое есть. Хеофор, южный узел Знака Разрушения.
Тяжело взбираясь по немыслимой наклонной водной глади, Тритон отправился домой, в Магдорн, а Элиен, проводив долгим взглядом пенную стрелу длиной в добрые пол‑лиги, пошел на юг.
Хеофор был островом‑пустошью. До самого горизонта тянулась сероватая пустыня, а там, где пески кончались, в зыбком мареве колыхались горные вершины. До них было около дня пути.
Элиен посмотрел на карту. Судя по всему, ему следовало идти именно туда – в самый центр горного кольца, где находилось нечто, о чем карта умалчивала. Элиен спросил, что на этот счет думает раковина. Она долго и, если только можно так выразиться, напряженно шумела, и наконец сын Тремгора услышал:
– Прости, но мое знание кончается вместе с южной кромкой сармонтазарского побережья. Места, где мы сейчас находимся, нет. И следовательно, знать о нем нечего.
– Как же нет, если я сейчас стою на краю безжизненной равнины, мои глаза видят солнце, мои уши слышат тихий шелест ветра в песках, мои руки могут прикоснуться к ним.
– Однако же его нет. Иди и увидишь.
Элиен, пожав плечами, сунул раковину обратно в сарнод и мерным шагом воина пошел к горам, которых, по мнению раковины, не было, как не было и всего остального.

* * *

Вечерело. Далекие горы оказались неожиданно близкими, и Элиен теперь стоял у крутой каменистой осыпи. Дальше ровной дороги не было. Нужно было лезть в гору.
За целый день он не встретил ни одной живой души, ни одной птицы, ни одного зверя. Растительность тоже полностью отсутствовала. Один раз в песке он увидел какой‑то белый предмет, подошел и убедился в том, что перед ним череп, который не принадлежит человеку.
Череп, однако, не принадлежал и какому‑либо из известных Элиену животных. Повертев его в руках, он осторожно возвратил свою находку на прежнее место. Делать с ней было нечего и ломать голову над ней было бесполезно.
Пару раз далеко на востоке он видел нечто, отдаленно напоминающее скалы или руины каких‑то грандиозных строений, но, не уклоняясь от своего пути, шел прежней дорогой.
Воды на Хеофоре, похоже, тоже не было. Это обстоятельство по‑настоящему беспокоило Элиена, потому что его походная фляга, до краев наполненная еще в Магдорне, уже опустела на две трети. Если завтра он не найдет ни воды, ни хотя бы какой‑нибудь сочной травки, ему придется туговато.
Ветер, впрочем, принес откуда‑то сверху, с гор, необычную для здешних пустынных мест прохладу, и это немного ободрило сына Тремгора. Решив до полной темноты преодолеть хотя бы часть восхождения, он ступил на каменную осыпь.

* * *

Чувство близкой опасности пришло к Элиену вместе с рассветом. Ночь он провел в небольшой пещере под нависающей скалой. Снов он не видел. Когда Элиен открыл глаза, ему показалось, что он вообще не спал.
Он вышел из своего укрытия и осмотрелся. Вроде бы никакой опасности. Пустота. Тишина. Полное безветрие. Но было, было что‑то неуловимое в этих камнях, в этом солнце и в этом безвкусном воздухе, какой бывает только там, где не растет ничего.
Съев тоненькую полоску вяленого мяса и запив свой скромный завтрак двумя большими глотками воды, он продолжил восхождение.
В полдень он добрался до перевала и, едва не плача от радости, увидел воду.
Внизу, в плотном горном кольце, блестело озеро – идеально, немыслимо круглое. Природа никогда не сможет породить такую совершенную окружность. И уж подавно ей не под силу изваять в центре озера огромную бронзовую статую воина высотой в добрых сто локтей.
“На Хеофоре определенно жили, а может быть, и сейчас живут великолепные мастера”, – подумал Элиен, озирая невиданную статую. Воин стоял на каменном постаменте вровень с водой, глядя на север, его глазами были два огромных рубина, сиявших, казалось, ярче солнца.
От берега озера к постаменту изваяния вела узкая каменная дамба. Воин опирался на рукоять огромной обоюдоострой секиры. Непревзойденными мастерами по такому оружию считались варанцы, и многие народы покупали их могучие бронзовые полумесяцы, таящие секреты древнего мастерства.
Но воин не был варанцем. К своему полному изумлению, Элиен увидел у него на голове обруч из двух переплетенных металлических полос. Такие обручи, если верить сказаниям, носили далекие предки Элиена. Такой обруч носил его легендарный пращур Кроз.
Склоны котловины, на дне которой находились озеро и воин, были сплошь покрыты мертвым лесом. Большие деревья с узловатыми ветвями погибли очень давно, но, видимо, за долгие годы ни одна молния не смилостивилась над ними и не предала огненному погребению их высушенные палящим солнцем тела. А прямо напротив Элиена, с другой стороны котловины, возвышалась высокая и черная как смоль гора, и ее склоны были вообще лишены деревьев. Даже мертвых.
Не теряя больше времени на осмотр окрестностей, Элиен быстро пошел вниз – к притягательной поверхности воды.

* * *

Вода непроглядно черна. Уже у самого берега не видно отлого уходящего на глубину дна. Кажется, что стоишь у края колодца, а не на берегу озера. Впрочем, разве бывают идеально круглые озера? Едва ли, милостивые гиазиры.
Элиен жадно припал к воде. Спустя мгновение сокровенную тишину Хеофора огласила святотатственная хула жреца Гаиллириса. Вода в озере была солона, как самое соленое море на свете. Какая там “сыть Хуммерова”! Элиен плевался, в бессильной злобе сек озеро мечом, тряс головой и успокоился только тогда, когда камни под его ногами настораживающе вздрогнули.
Сына Тремгора ждет неминуемая смерть в месте, которого нет. Его ждет мучительная смерть от жажды и еще одна, совсем близкая смерть от огня. Потому что к тому моменту, когда Элиен наконец замолчал, все вокруг уже ходило ходуном.
Землетрясение! Встретить его на самом дне котловины было безумием – по склонам уже поползли осыпи, увлекая с собой стволы мертвых деревьев, крупные валуны, срываясь со своих вековых мест, летели вниз, разнося мертвый лес в щепы.
Один из валунов мчался прямо на Элиена. Единственным опасением или, по крайней мере, отсрочкой приговора был центр озера, где возвышался бронзовый идол. Элиен вплавь бросился к каменной дамбе, потому что пробраться к ее началу по берегу было невозможно – дорогу перегородил новорожденный каменный хаос.
Плыть, к счастью, было легко – пересоленная вода сама выталкивала на поверхность и человека, и его ношу. Вскоре Элиен выбрался на дамбу.
Стоило сыну Тремгора сделать два шага по направлению к статуе, как страшной силы толчок сбил его с ног, и он вновь оказался в воде. Вершина черной горы взорвалась с таким грохотом, что Элиену почудилось, будто два дюжих кузнец а разом ударили его своими молотами по ушам.
Из носа Элиена хлынула кровь. Раскаленные каменные осколки градом сыпались окрест, и, не успей он прикрыть голову щитом Эллата, быть бы его голове проломленной, а Знаку Разрушения – недописанным вовек.
По склонам черной горы устремились огненные потоки. И – невиданное дело! – там, где, как видел Элиен, им положено было исчезнуть в ложбине и течь дальше вниз, они вдруг вновь появлялись на гребне, перетекали на другие горы и устремлялись дальше. Остатки мертвого леса охотно запылали. Деревья занимались вмиг, от корней до голой верхушки, огонь перебрасывался с дерева на дерево, и вскоре вся котловина была полна огнем, дымом и резким запахом серы.
Твердо решив встретить смерть рядом с харренским медным воином, которого невесть какие силы забросили сюда, на проклятый Хеофор, Элиен вновь выбрался на дамбу. На четвереньках – не очень зрелищно, зато не так рискованно, как в полный рост, – он все же добрался до подножия статуи. Вода кругом бурлила от града раскаленных камней, статуя отвечала на удары обломков надсадным гулом, но все‑таки стояла.
Подавленный буйством безликой стихии, которая в тысячу раз страшнее любого воплощенного врага, Элиен не сразу заметил, что сидит в небольшом углублении. Он отполз в сторону и обнаружил, что в постаменте отпечатано человеческое тело. Своеобразный барельеф наоборот.
Над головой у этого “обратного” барельефа – удивление было столь велико, что Элиен на некоторое время забыл о происходящем извержении – имелась надпись на его родном, харренском, языке. Здесь, на другом краю мира, в южном узле Знака Разрушения, он увидел и прочел три слова. Два коротких, а третье совсем коротенькое. “Ложись и войди”.
Куда лечь – было в общем‑то понятно: в углубление по форме человеческого тела. А куда войти – совсем непонятно, потому что входить было некуда. Никакой двери или намека на дверь. На каменной поверхности не было ни единой трещинки.
Элиен собрался посоветоваться с раковиной, хотя услышать от нее что‑либо внятное на этот раз было, наверное, невозможно, ведь, по ее мнению, Хеофора не существовало и, значит, любые надписи, встреченные здесь, с ее точки зрения, были полнейшим абсурдом.
Но узнать мнение своей верной наушницы Элиену не довелось.
Над черной горой взбухал огненный шар. Вскоре стало ясно, что это уже не игра стихий, а нечто куда более непостижимое и ужасное. Огненный шар на вершине горы приобрел формы уродливой грушеобразной головы, сужающейся книзу. Голова была опоясана по кругу непроницаемо черными выпуклостями, в которых перепуганный Элиен вполне справедливо заподозрил глаза.
Огненные реки лавы, и прежде струившиеся то вверх, то вниз как им вздумается, повели себя совсем дико. Они вспучились, оторвались от скал и превратились в огненные щупальца, стягивающиеся к вершине черной горы, к многоокой голове.
Волосы на голове Элиена зашевелились. Он впервые в жизни понял, что это не поэтическая метафора. Полчища кутах по сравнению с этим порождением недр были ничем. “Ложись и войди”, – по‑прежнему приглашала надпись. Даже если загадочная дверь, которой он не видит, ведет в самое сердце черной страны Октанга Урайна, Элиен был уверен, что Варнаг покажется ему Святой Землей Грем по сравнению с Хеофором.
Сын Тремгора на всякий случай обнажил меч, положил щит себе на грудь – мелькнула мысль, что именно так когда‑то было принято хоронить воинов у него на родине, – и все члены его тела свободно вошли в ладные ложбины камня.

* * *

Тело Элиена менялось, и рассудок не поспевал за этими изменениями, отказываясь понимать их, ибо никто из живущих не ведал подобного. Элиен весь обратился в жаркий поток расплавленного металла и устремился куда‑то в гулкую пустоту по нескольким желобам перетекали на другие горы и устремлялись дальше. Остатки мертвого леса охотно запылали. Деревья занимались вмиг, от корней до голой верхушки, огонь перебрасывался с дерева на дерево, и вскоре вся котловина была полна огнем, дымом и резким запахом серы.
Твердо решив встретить смерть рядом с харренским медным воином, которого невесть какие силы забросили сюда, на проклятый Хеофор, Элиен вновь выбрался на дамбу. На четвереньках – не очень зрелищно, зато не так рискованно, как в полный рост, – он все же добрался до подножия статуи. Вода кругом бурлила от града раскаленных камней, статуя отвечала на удары обломков надсадным гулом, но все‑таки стояла.
Подавленный буйством безликой стихии, которая в тысячу раз страшнее любого воплощенного врага, Элиен не сразу заметил, что сидит в небольшом углублении. Он отполз в сторону и обнаружил, что в постаменте отпечатано человеческое тело. Своеобразный барельеф наоборот.
Над головой у этого “обратного” барельефа – удивление было столь велико, что Элиен на некоторое время забыл о происходящем извержении – имелась надпись на его родном, харренском, языке. Здесь, на другом краю мира, в южном узле Знака Разрушения, он увидел и прочел три слова. Два коротких, а третье совсем коротенькое. “Ложись и войди”.
Куда лечь – было в общем‑то понятно: в углубление по форме человеческого тела. А куда войти – совсем непонятно, потому что входить было некуда. Никакой двери или намека на дверь. На каменной поверхности не было ни единой трещинки.
Элиен собрался посоветоваться с раковиной, хотя услышать от нее что‑либо внятное на этот раз было, наверное, невозможно, ведь, по ее мнению, Хеофора не существовало и„ значит, любые надписи, встреченные здесь, с ее точки зрения, были полнейшим абсурдом.
Но узнать мнение своей верной наушницы Элиену не довелось.
Над черной горой взбухал огненный шар. Вскоре стало ясно, что это уже не игра стихий, а нечто куда более непостижимое и ужасное. Огненный шар на вершине горы приобрел формы уродливой грушеобразной головы, сужающейся книзу. Голова была опоясана по кругу непроницаемо черными выпуклостями, в которых перепуганный Элиен вполне справедливо заподозрил глаза.
Огненные реки лавы, и прежде струившиеся то вверх, то вниз как им вздумается, повели себя совсем дико. Они вспучились, оторвались от скал и превратились в огненные щупальца, стягивающиеся к вершине черной горы, к многоокой голове.
Волосы на голове Элиена зашевелились. Он впервые в жизни понял, что это не поэтическая метафора. Полчища кутах по сравнению с этим порождением недр были ничем. “Ложись и войди”, – по‑прежнему приглашала надпись. Даже если загадочная дверь, которой он не видит, ведет в самое сердце черной страны Октанга Урайна, Элиен был уверен, что Варнаг покажется ему Святой Землей Трем по сравнению с Хеофором.
Сын Тремгора на всякий случай обнажил меч, положил щит себе на грудь – мелькнула мысль, что именно так когда‑то было принято хоронить воинов у него на родине, – и все члены его тела свободно вошли в ладные ложбины камня.

* * *

Тело Элиена менялось, и рассудок не поспевал за этими изменениями, отказываясь понимать их, ибо никто из живущих не ведал подобного. Элиен весь обратился в жаркий поток расплавленного металла и устремился куда‑то в гулкую пустоту по нескольким желобам.
Из чувств ему осталось только осязание; скольжение по этим гладким, совершенным желобам приносило ему несказанное наслаждение. Он становился текучим огнем, в его новое огромное тело входила священная сила царственной стихии, вводящей все первоэлементы в гармонию, и гармония эта пела свое торжество песней без слов.
Затем то, чем стал Элиен, разошлось по более мелким желобкам, заполнило каждый свободный наперсток нового пространства и остановилось. Он чувствовал, как уходит жар, но ему не было холодно, прохлада освежала и бодрила, и эти новые ощущения были еще прекрасней, чем ощущение огня, ибо гармония входила в свою высшую степень. А потом гладкие поверхности, с которыми он соприкасался всем своим новым телом, пошли мириадами трещин, исчезли, и Элиен вновь обрел зрение, слух, обоняние.

* * *

В его руках была бронзовая секира. Он возвышался над кипящим у его ног озером; о его тело со звоном бились громадные камни; по‑прежнему высоко, но уже существенно ниже, чем раньше, он увидел уродливую голову кошмарного чудовища, более всего похожего на головоногую каракатицу, каких изредка привозят из своих южных путешествий варанские вольные торговцы.
Радуясь встрече со своим грандиозным собратом, головоног‑страх, обитатель потусторонней запредельности Элиенова сердца, подступился к его душе с ледяными лезвиями– ужаса.
Элиен не понял, куда он вошел, но было ясно, где он вышел. Он стал бронзовым воином, и у него не было другого выхода, кроме как уничтожить огненного спрута, чьи щупальца уже потянулись к нему. Сын Тремгора осторожно шевельнул пальцами на руках и своими новыми рубиновыми глазами узрел, как здоровенные бронзовые бревна, покоившиеся доселе на рукояти топора, пришли в движение.
Осмелев, он сделал шаг в сторону, ступив на дамбу, заваленную обломками скал. Под его ногой, как сухие хлебные крошки, хрустнули валуны размером с теленка. “Такой башней можно передавить всех герверитов, как тараканов”, – с удовольствием подумал Элиен, свыкаясь с ролью великана.
Оставаться в центре озера ему больше не хотелось. Он опасался, что у того действительно может не оказаться дна. Обидно утонуть такому большому. Надо было идти к берегу – благо теперь это были каких‑то пять‑шесть шагов.
Но раньше, чем Элиен сделал первый шаг, медлительные доселе огненные щупальца с быстротой молнии ринулись к нему. Страшная жгучая боль – а он надеялся, что бронза не знает боли – пронзила ноги и шею. Исполин поднял его над землей, словно он и не был сейчас весом в целую армию панцирной пехоты, и потянул в разные стороны.
Тварь вознамерилась оторвать ему голову. Кости не трещали – трещать было нечему, – но металл печально застонал под напором титанической мощи.
Но недаром неведомые мастера вложили в руки воину секиру под стать его росту! Один удар – и, вздымая, казалось, до самых небес фонтан пара, обрубленное щупальце полетело в воду. Вслед за ним оказалась в воде и голова Элиена – его ноги по‑прежнему цепко удерживались чудовищем. Но в следующий момент ноги были отпущены, и он полетел в черный мрак бездонного озера.
Озеро было действительно очень глубоким по обычным человеческим меркам, но дно у него все‑таки было. В этом Элиен убедился, когда с силой выпущенного из метательной машины окованного бревна ударился о него головой.
Правый глаз‑рубин не выдержал удара и выскочил из своего гнезда. Элиен наполовину ослеп, хотя видеть под водой было нечего – на глубине царил полный мрак. Вслед за головой ударились о дно бронзовые колени.
Ему достало быстроты вскочить на ноги, и это спасло его, потому что в то самое место, где только что была его спина, упала цельная скала в полтора его теперешних роста, запущенная неунимающимся чудовищем. Вода, ударившая во все стороны, едва не сбила Элиена с ног вновь, но он удержался.
Бронзовый воин стоял по грудь в озере и даже без правого глаза отлично видел, что его противник заметно приблизился. Отвратительная грушевидная голова возвышалась теперь у подножия черной горы, а щупальца взяли озеро в огненное кольцо, и кольцо это было готово сомкнуться на туловище Элиена, чтобы расплавить и смять бронзу в бесформенный ком.
Сын Тремгора сразу понял, что промедление будет стоить ему жизни, и, не дожидаясь, когда щупальца сойдутся, упал ничком на дно озера и пополз туда, где, как он помнил, должна находиться голова врага.
Однако щупальца нашли его и под водой. На этот раз их добычей стала рука, державшая секиру. Огненные змеи впились в запястье, локоть и предплечье. Элиен взревел от боли и сам испугался тех звуков, которые издает его бронзовая глотка и вода, забурлившая в ней.
Щупальца, сплошь обвив руку, тянули Элиена на поверхность. Перехватив секиру свободной левой рукой, сын Тремгора вслепую ударил по ним, но секира встретила пустоту. Он чувствовал, что еще немного – и чудовищу удастся выудить его из озера, где его ждут не дождутся еще десятки смертоносных извивающихся огненных змей.
С лязгом сцепив зубы, Элиен вновь ударил секирой – на этот раз с расчетом попасть по собственной руке.
Тьму озерных глубин прорезал сноп ярких белых искр, и в их свете Элиен только и смог увидеть черные тени, уносящиеся к поверхности, чьей добычей стала его правая рука.
Сын Тремгора, не помня себя от боли и ярости, ринулся вперед и показался над водной поверхностью только тогда, когда его секира, выставленная вперед, как посох слепца, ткнулась в каменный берег озера.
Обманутый враг в замешательстве осматривал бронзовую руку Элиена, чисто обрезанную дивной варанской секирой. Голова чудовища была совсем близко. Прежде чем непроницаемая тьма его глаз вобрала в себя образ бронзового воина, вмиг выросший в ста обычных человеческих шагах и в одном исполинском шаге от него,. Элиен, вкладывая в свой бросок всю немыслимую мощь исполинского тела, с грохотом выскочил на берег и, перепрыгнув сравнительно небольшую скалу высотой в крепостную башню, всадил секиру в неожиданно податливую огненную плоть.
Элиен успел увидеть, как секира оплывает, будто отлитая из воска, а не из бронзы, оставляя лишь короткий огарок рукояти, как разгораются изнутри пульсирующим желтым пламенем доселе черные глаза чудовища. В следующий миг его тело было снесено в воду огненным смерчем.
Он уже не видел, как стекают в озеро расплавленные скалы, как опадают, вновь становясь потоками лавы, страшные щупальца и как проваливаются внутрь склоны черной горы.

* * *

Элиен открыл глаза. Он лежал в той позе, в которой некогда хоронили харренских воинов, – ноги сложены вместе, на груди щит, обе руки сжимают рукоять меча. Его тело было его  телом, человеческим телом из мяса и костей. И оба глаза были на месте, и правая рука, и кожа не болела от ожогов.
Если есть на свете безграничное счастье, то Элиен в тот момент дошел до самых его границ и понял, что нет ничего лучше вкуса собственной слюны на языке и стука сердца в собственной груди. Он опять был человеком, но он не знал, куда на этот раз завело его замысловатое плетение Нитей Лаги, нитей судьбы.
Потолок над его головой был высок и сходился в вышине стрельчатой аркой. Стены светились ровным белесым светом, и собственные руки казались руками мертвеца. Не усыпальница ли это, где надлежит пребывать погибшим героям, и не восстал ли он из мертвых по Зову Хуммера?
Элиен поднялся и сел.
Оказалось, он лежал на невысоком каменном постаменте с таким же точно углублением, какое было у подножия бронзовой статуи. Помещение, в котором он очутился, было никак не меньше трехсот локтей в длину и походило на хорошо обработанную изнутри, обжитую пещеру.
В нескольких шагах от него каменный пол уходил под воду. По всему выходило, что он находится на берегу подземного озера.
Это открытие не радовало. Во‑первых, ему смертельно надоело предыдущее озеро Хеофора – прогорклое, непроглядное, бездонное, – а во‑вторых, Элиен с неприятным холодком подумал о том, что выбраться отсюда на поверхность будет не так‑то просто. Если вообще возможно.
И наконец, в‑третьих. Пить хотелось невыносимо, но, отведав подземной воды, Элиен с ужасом обнаружил, что она столь же солона, как и “наземная”.
Радовало лишь то, что он неизвестно как выжил, неизвестно как сохранил при себе оружие Эллата и содержимое своего сарнода. Исчезло и гнетущее ощущение опасности. Головоног‑страх, похоже, пошел прахом вместе со своим исполинским огненноплотным родичем.
Помимо прочего, очень хотелось спать. Каменное ложе было отнюдь не лучшей постелью, но. Элиен все‑таки улегся обратно на него, решив, что утро любомудрствует куда лучше вечера, хотя где здесь, под землей, утро, а где вечер – неизвестно.

* * *

Сын Тремгора не знал, сколько ему пришлось проспать, но как только открыл глаза, сразу понял, что рядом с ним что‑то переменилось.
Элиен вскочил, одновременно обнажая меч Эллата, – он не любил, когда рядом с ним что‑то переменяется.
В трех шагах от него, у самой воды, стояли пятеро. Ни один из незваных гостей не был человеком. По крайней мере, человеком в прямом смысле этого слова.
Эти существа имели руки и ноги, но между пальцами у них находились лягушачьи перепонки. Их стопы скрывались под диковинными сапогами из тонкой полупрозрачной кожи и с широченными подошвами. Это наводило на мысли о том, что стопы существ походят на лягушачьи.
Их головы были похожи на головы саламандр, но Элиен не нашел их лица отвратительными – в крупных глазах светились ум и радость. Незнакомцы были облачены в разноцветные пятнистые плащи из такой же кожи, как и сапоги. За их спинами покачивалась на воде небольшая изящная лодка.
Ближайший к нему гость держал в руках чашу, почти до краев наполненную белой жидкостью, а в правой – необычный жезл из отливающего синевой металла. Будто бы полумесяц подцепили к граненой ручке за середину полукружия и обратили рогами вверх.
Прежде чем рубить незнакомцам головы, Право Народов предписывает хотя бы узнать их имена, род и достоинство.
– Кто вы? – спросил Элиен по‑харренски.
Повторил вопрос на наречии Эррихпы.
На грютском.
На варанском.
Вместо ответа, существо, которое, видимо, было здесь за главного, сделало шаг навстречу Элиену и протянуло ему чашу.
Сын Тремгора посмотрел на нее с нескрываемым подозрением. Потом ткнул пальцем себе в грудь, сделал отстраняющий жест рукой, указал пальцем на чашу, а потом – на главного. Пей, дескать, сам.
Рот главного растянулся едва не до самых глаз – надо полагать, это была улыбка. Он отпил крупный глоток и опять протянул чашу Элиену.
Поскольку другого питья предложено ему не было, а губы его уже давно успели растрескаться от жажды, сын Тремгора, не вдаваясь в рассуждения о том, что нектар для саламандры может быть ядом для человека, вложил меч в ножны, сделал в свою очередь шаг вперед и осторожно пригубил белое зелье.
Вкус был необычен, наводил на мысли о нежной плоти каких‑то рыб или креветок, но назвать его неприятным было нельзя. Сын Тремгора осушил кубок до дна.
Существо одобрительно улыбнулось, и Элиен впервые услышал речь эверонотов:
– Приветствуем тебя, Земноживущий. Теперь, когда ты вкусил молоки Глаголящей Рыбы, ты сможешь понять нас. Так говорят Прорицания.
Сын Тремгора мог поклясться, что никогда не слышал и не знал ни одного слова из этого наречия. Но он понял его! Много дивных и ужасных чудес обретается под солнцем и втрое от этого – под луной!
– Приветствую и вас, хоть и не знаю вашего имени. Кто вы?
– Мы называемся эверонотами. Меня зовут Оль Таннаг, а моих спутников – Оль ИтаЙн, Оль Фардаг, Оль Орвеноп и Оль Номмаг. Хотели бы услышать и твое имя.
– Я – Элиен, сын Тремгора из Лдсара. Впрочем, боюсь, что имя этого северного города скажет для вас не больше, чем песнь ветра перед бурей.
– Ты ошибаешься. В Прорицаниях названа северная земля Гаррена и северный город Лазаг. И пусть говорение этих слов изменено веками, но мы знаем, что ты и есть тот самый воин, которому было предначертано пробудить и сокрушить Зверя Зуанрат.
– Расскажите мне все, ибо мои вопросы лишь тысячекратно затянут наши речи. Расскажите так, как это делают древние хроники – кратко, по делу, по существу.
– Хорошо, но прежде не желал бы ты занять удобные восседалища в месте, чья роскошь отвечает нашей высокородности?
– Не желал бы, ибо быстрая истина дороже мне долгой роскоши. Говори же.
– Твои слова достойны твоей судьбы. Слушай же! Выжженный, погубленный остров, в недрах которого мы сейчас находимся, – лишь крохотный осколок огромной земли, что лежала к югу от вас в незапамятные времена. Некогда мы были как вы, а вы сейчас – далекие потомки наших переселенцев, что некогда пришли на ваш материк, но приход Гаумера, да низринется само имя его в Бездну Края Мира, истер в прах память об этом. Не знаю, что сейчас говорят ваши геды о Гаумере, но мы знаем, что была сперва война меж ним и Другим и эта война пришла в наши земли, а после – в ваши. Но главная война была у нас. И наше величие, не знавшее себе равных под солнцем, пало.
Наш материк погиб, и этот остров – все, что удалось охранить нашим магам от океанских вод, хоть он и ушел ниже уровня их на пол‑лиги, – ты сам это видел, раз ты здесь. Зверь Зуанрат – одно из ранних творений Гаумера, именно он пожирал наши земли, и не было от него никакого спасения. В те времена война уже шла у вас и Другой погиб. Но со смертью Другого былая мощь ушла от Гаумера, и ледяной сон сковал его, и нет его страшной власти над нашим миром, но многое осталось от его творений. И он Дышит. И с каждым его вздохом над миром вновь простирает свои мертвящие крылья зло, оно входит в сердца .и души избранных им Земноживущих, и он может Пробудиться. Пробудиться, чтобы овладеть всем безраздельно.
Большую часть из сказанного Оль Таннагом сын Тремгора знал с детства. Знал, как любой знает красивые легенды. Разве что Другого в Сармонтазаре было принято называть иначе, более цветисто – Тот, Кого Хуммер Лишил Значений. Детство Элиена прошло в мире без большого зла. Но теперь все было иначе. Сын Тремгора слушал не перебивая.
– Что же до нас, то мы, дабы выжить, были вынуждены изменить свою первоначальную природу с помощью страшного заклятия, похищенного нашими магами у Другого. Это заклятье, как и все в мире солнца и луны, имеет две стороны. Оно спасло нас, да, ибо только в подземных полостях, заполненных водами, мы могли рассчитывать укрыться от гнева Зуанрата. Но мы никогда не сможем измениться в обратную сторону, не вернем себе природу Земноживущих, и никогда не вернется к нам знание древних ремесел. Так написано в Прорицаниях. Но даже здесь, в подземных озерах, Зуанрат часто настигал нас, и большая часть уцелевших после войны погибла в его огненных щупальцах. Но когда Гаумер погрузился в свой сон, ушел в глубочайшие недра и Зуанрат. В Прорицаниях было сказано, что он пробудится в день, когда к нам придет наш властитель, человек с Севера, и только он сможет одолеть Зверя, став бронзовым воином. Эту статую сделали наши предки, которым дано было видеть будущее и прозревать сквозь пространства, и мы хранили ее как зеницу ока, а после, когда Зуанрат уснул, водрузили ее там, где ты ее нашел, ибо так было сказано в Прорицаниях.
“Прорицания, прорицания, прорицания… – перекривлял говорящего Элиен. – А своя голова у вас вообще есть? Хотя, конечно, грамотные были у них прорицатели – точно указали, что статую нужно поставить в нижнем узле Знака Разрушения, а не где‑нибудь еще”.
– Я понял теб”, Оль Таннаг, а больше мне знать и не нужно.
– Ты не совсем прав, ибо в Прорицаниях сказано, что человек с Севера станет нашим мудрым вождем и повелителем. С его помощью мы разберем письмена древней мудрости и возвратим былое могущество. И этот человек – ты, ибо ты мечен Печатью Повелевания. И ты вольешь свежую кровь в дряхлые члены нашего народа, который готов полностью и безраздельно отдаться твоей справедливой власти. Поэтому скорее прими Сиас, который есть символ безграничной власти над любым из эверонотов.
Такого оборота дел Элиен не ожидал. Его, кажется, собираются едва ли не насильно короновать царем каких‑то подземных саламандр, отягощенных памятью о былом величии и ворохом сомнительных прорицаний. И это в то время, когда Хуммер, или, как они выражаются, Гаумер, готов уничтожить руками Урайна всю Сармонтазару!
Но Элиен был сыном Харрены, а харрениты тем и могущественны, что знают и ценят Право Народов – в дипломатии им нет равных. Поэтому Элиен, отдав Оль Таннагу чашу, принял Сиас. Тотчас же на концах полумесяца прорезалось голубое свечение, и эвероноты, издав радостный вопль, преклонили перед ним колени.
“Хорошо, очень хорошо… – подумал Элиен. – Народ эверонотов приветствует нового повелителя! А что дальше? Попробуем‑ка совсем по‑простому”.
– Отвечайте своему царю и отвечайте правду. Есть ли здесь у вас пресная вода и достойная меня пища?
Оль ПГаннаг отвечал, не поднимая головы. Голос его звучал необычно глухо, словно он вещал под властью колдовских чар:
– Здесь нет пресной воды, но рыбий сок вполне пригоден для питья. Что же до пищи – то в твоем распоряжении все роскошные дары моря.
– Скажи, Оль Таннаг, а есть ли у народа эверонотов корабли?
– Некогда у нас был могучий флот, который бороздил все моря мира. У нас были чудесные корабли, которые управлялись одним лишь человеком, не требуя сотен гребцов. И один из таких кораблей нам удалось сохранить.
– Скажи, Оль Таннаг, ты веришь в ваши Прорицания безраздельно?
– Да, повелитель, потому что нам больше не во что верить.
– Тогда слушай, что я скажу тебе, если ты только в состоянии сейчас меня понять и запомнить мои слова. Я  должен немедленно покинуть ваш остров, иначе, может статься, скоро не будет ни его, ни вообще ничего, и власть моя над вами кончится. Поэтому приказываю немедленно снарядить ваш корабль едой и рыбьим соком и доставить меня к нему. Тебя же я оставляю своим наместником над народом эверонотов, в знак чего ты получишь от меня Сиас, но не раньше, чем я ступлю на борт корабля. Ты хорошо понял меня, Оль Таннаг?
– Да, повелитель.
Ни малейшей нотки сожаления не смог уловить сын Тремгора в его словах. Ему показалось, что, прикажи он Оль Таннагу укусить за расплющенный нос эверонота из его свиты, тот повиновался бы беспрекословно. Складывалось впечатление, что Сиас является не только символом, но и непосредственным орудием власти над эверонотами.
У Элиена на задворках рассудка шевельнулся азартный план: прибрать всех эверонотов к рукам, сколотить из них доброе воинство и выставить его против Урайна. Но он сразу же осадил коня своей воеводческой фантазии. Овладение древними искусствами эверонотов займет много времени, а времени‑то у него как раз нет. К тому же Элиену совсем не хотелось провести долгие месяцы на рыбьем соке.
– Это хорошо, Оль Таннаг, это очень хорошо. А теперь отвезите меня к кораблю.

* * *

Хеофор был не так уж велик. Северо‑западной оконечности острова они достигли довольно быстро на лодке по подземным каналам, сплошь освещенным все тем же голубоватым светом. Много странных вещей видел Элиен по пути, но стремился забыть их как можно скорее, чтобы не отягощать память вещами, которые ему никогда не понадобятся.
Он видел громадные полости, способные вместить целый город, и бездонные провалы, оставшиеся после его поединка со Зверем Зуанрат. Он видел большую процессию эверонотов, погребавших изуродованные тела по своим обычаям, и колонны с Прорицаниями, уходящие на непроглядную глубину. Он видел многое и многое хотел предать забвению.
Корабль "стоял в просторной пещере у начала пологого подъема куда‑то вверх. Он был невелик и имел одну мачту с косым парусом. Имелись также два рулевых весла на литых вертлюгах и замысловатая резьба по бортам – волны, дельфины, прекрасные женщины. Но все это не привлекло внимания Элиена. Его заинтересовало другое: серебряное ухо, приделанное к вертикальному серебряному же шесту на корме.

* * *

Корабль, высоко задрав нос, влекомый надъестественной силой, выкарабкивался из вогнутой водяной чаши, на дне которой покоился Хеофор. Остров оставался за спиной, за спиной оставались последние слова Оль Тан‑нага, крепко сжавшего в своей лягушачьей руке возвращенный Сиас, уходили в прошлое схватка со Зверем Зуанрат и бронзовый воин в кольце озерной воды. Место, которого нет. Почему?
Элиен сверился с картой.
Наклонившись к серебряному уху, он приказал:
– Немного к востоку.
На вертлюгах послушно скрипнули рулевые весла, и нос корабля неспешно повернулся вправо.
– Хорошо. Так держать.
Море было безмятежно, как только может быть безмятежна самая необузданная из стихий.
Элиен растянулся под закатным солнцем на теплых досках палубы и откусил порядочный кусок вяленого акульего мяса.
– “Роскошные дары моря…” Вот ведь сыть Хуммерова, – пробормотал он с набитым ртом, сквозь размеренные жевательные движения.

ПУТИ ЗВЕЗДНОРОЖДЕННЫХ 

563 г ., Двенадцатый день месяца Эдар 

Шет окс Лагин гнил заживо. Руки и ноги его были покрыты мелкими овальными язвами. Он собрал волосы в пучок, чтобы они не касались шеи, которая была изъязвлена совсем уж немилосердно.
Язвы были очень странными – ничего подобного Шет ни разу не видел. Даже на Циноре, где в его потрепанном неудачами войске, как ему до сих пор казалось, были представлены все мыслимые болезни – от цинги до насморка. По краям язвы были красными, а внутри – расписаны узорочьями белых точек, подобными изморози на стекле. При каждом прикосновении язвы начинали точить желтоватую жидкость, одновременно и похожую и не похожую на гной.
Все тело жутко чесалось, но как раз чесаться было ни в коем случае нельзя – на расчесанном месте спустя непродолжительное время появлялась очередная свежая язва. Шет лежал на кровати, стараясь двигаться как можно меньше, ибо каждое движение вызывало в нем приступы боли.
Язвы, невесть откуда взявшиеся за ночь, к вечеру обсыпали все тело, и даже на ушных раковинах несложно было заметить намеки на будущие изъязвления. Шет лежал и ждал лекаря. Загадочно улыбаясь, Урайн, который, по своему обыкновению, навещал его ранним‑ранним утром, когда солнце еще не взошло, обещал Шету лучшего лекаря из всех, каких он только знает.
Не то чтобы обещанный лекарь вселял в Шета надежду на выздоровление. Он был уверен: источником болезни является колдовство Урайна. Стало быть, от нее едва ли излечишься с помощью лекаря, посланного Урайном же. Однако Шет все‑таки ждал врачевателя. Желание видеть нового человека было сильнее трезвых умозрений.
– Ты умрешь, – заключил тощий лекарь, втирая в его ногу, облепленную язвами, какой‑то настой. Столь же бесполезный, сколь и дурно пахнущий.
– Это я знаю и сам. – Шет едва шевелил губами, высохшими и побелевшими, словно они были густо намазаны известью.
– И я ничем не могу помочь тебе, – хриплым голосом сказал лекарь.
– И это я вижу, – шепотом ответил Шет.
– Ты беззащитен, словно новорожденный. – Лекарь невесть зачем продолжал язвить душу варанца, и без того задыхающуюся в изъязвленном теле.
– Молчи, – просипел Шет. – Или я вырву твой язык. Лекарь недобро ухмыльнулся.
– И даже из него ты не сваришь никакого путного снадобья. Но ты нравишься мне, и я помогу тебе. А ты когда‑нибудь поможешь мне. – Лекарь теперь шептал ему в самое ухо. – Мое имя – Синфит. А мой совет перед твоими глазами.
Лекарь выхватил откуда‑то из‑за спины и швырнул Шету в лицо багровый плащ с изумрудной каймой.
Шет окс Лагин собрал воедино всю бойцовскую ярость, какая еще сохранилась в его изможденном теле. Он резко выбросил из‑под покрывала руки, надеясь залепить змеиные уста лекаря печатью вечного молчания.
Но тот – юркий, как ящерица, – вывернулся и быстро отскочил к дверям. Шет со стоном боли и отчаяния уронил голову на подушку.
– Мое имя Синфит, – повторил лекарь и вышел.
Когда дверь за ним закрылась, Шет закрыл глаза. Он почувствовал, как жар его тела отступает перед холодом комнаты. Его охватил первозданный ужас при мысли, что вскоре его рукам суждено стать такими же холодными, как и камни цитадели Урайна.
Он, Шет, не падет с мечом в руках под грохот корабельных барабанов, не умрет в семьдесят лет от любовного восторга над атласнокожей южанкой, а сдохнет, как паршивая шавка. Тело молодого варанца сгниет раньше, чем семя его души освободится от оков плоти и, как говорят северяне, вознесется в поля Святой Земли Трем.
Наверное, чтобы отсрочить этот момент, Шет с трудом расправил и натянул на себя багровое, с изумрудной каймой покрывало из нежного варанского атласа, в котором он конечно же не мог не узнать отвергнутый позавчера плащ. Урайн подобрал ключ к воле Шета.
Он чувствовал жгучий стыд и хотел умереть. Он чувствовал первое облегчение за двое суток и не хотел еще раз испытать ужас бесчестной смерти. Тяжелые, свинцовые волны океана бились о борт корабля, уносящего все его мысли, желания, сны, воспоминания и чаяния в Святую Землю Трем.
Смерть бестолкова, словно слепой котенок. Шету хотелось вписать еще несколько достойных строк в геду своей жизни, но на это уже не было ни сил, ни желания.

Часть третья
СЕВЕР

Глава 12
ПОВЕЛЕВАЮЩИЕ ТРАВАМИ

562 г ., первая неделя месяца Эюд 

Карта не лгала Элиену – ее правдивость подтверждалась самой природой. Элиен быстро нашел ориентиры, которые были даны ему на карте в полосе зеленых кудряшек между синевой моря Ноторов и угрожающей серо‑желтой плямой пустыни Легередан.
Лес, покрывавший побережье, был влажным и густым. Элиен шел по едва заметной тропке, которую он принял за звериную. Впрочем, он не исключал возможности того, что она была проложена людьми.
Элиен знал, что шествует землями ноторов. Также ему было известно, что этот народ немногочислен и дик. По крайней мере, именно так отзывался о них Сегэллак, когда в свое время рассказывал ему о землях, соседствующих со стылыми песками пустыни Легередан.
Сегэллак говорил, что ноторы не имеют городов, а стало быть, и государства. Однако народ этот славен своими знахарями и колдунами, которые при всей дикости своих сородичей некогда могли тягаться с самыми искушенными жрецами Гаиллириса.
Элиен помнил, что судьба наделила дикий народ ноторов способностью понимать язык трав и деревьев и что, не будь у них этого дара, они давно вымерли бы, не в силах противостоять нездоровому климату этой местности и подступающим с севера пескам Легередана.
Но ни одного поселения, ни одной крохотной деревеньки ноторов Элиен не примечал, хоть и смотрел во все глаза. Он не исключал, что, возможно, его‑то ноторы как раз приметили, но, будучи боязливыми от природы, сделали все необходимое для того, чтобы оставаться в тени.
В пользу этого свидетельствовали кое‑какие знаки, которые Элиен обнаруживал, продвигаясь вперед. К их числу относились, например, угли свежего костра и блеяние коз, которое однажды ему удалось слышать в отдалении. Козы не смогли бы выжить в таком лесу без помощи человека, ибо тут же стали бы добычей хищников, чьи горящие жаждой крови глаза окружали Элиена в ночное время.
– Каких опасностей следует остерегаться здесь в первую очередь? – спросил Элиен у раковины Леворго.
– Трав и деревьев, кустов и лиан, – ответила раковина, лаконичная, как всегда.
Элиен не понял, что имеется в виду. То ли следует полагать, что за каждым кустом таится опасность, то ли сама растительность является опасной. Но в каком смысле опасной? Ядовитой? Плотоядной?

* * *

Как Элиен и предполагал, влажный лес становился реже, всем своим видом намекая на близость пустыни Легередан. Следующий участок Знака Разрушения проходил как раз через пустыню, и это, мягко говоря, не радовало.
Пески Легередана в северной поэзии снабжались устойчивыми эпитетами “коварные”, “непостоянные”, “стылые” и “хищные”. Считалось, что без искушенного проводника пески не одолеть – каждый неосторожный шаг мог стоить жизни.
Мнимая равнина Легередана на деле была изъедена пещерообразными полостями, в которых перемежались слои обычного песка и мельчайшей, текучей, как вода, пыли. Та же участь, что уготована насекомой мелочи, угодившей во владения муравьиного льва и неумолимо ползущей по зыбкой осыпи вниз, где скрывается кровожадная тварь, была уготована каждому чужеземцу, дерзнувшему бросить вызов зыбучим и холодным, серым и безводным землям Легередана.
Деревья расступились. Перед Элиеном расстилалась обширная пустошь, образованная потрескавшейся глиной. То там, то здесь виднелись скорченные акации. Судя по карте, это была еще не сама пустыня Легередан, а одно из ее преддверий, окаймленное лесами. Элиен рассчитывал преодолеть пустошь за остаток дня, чтобы заночевать уже под защитой деревьев.
Равнина была иссушена солнцем. Коричневая глина, подернутая пылью, отзывалась на каждый шаг легким курящимся облачком цвета железной ржавчины. Все это было довольно странным, поскольку лес, только что оставленный Элиеном за спиной, не был отмечен признаками безводия.
Подлесок там был ярко‑изумрудным, кроны деревьев полностью затеняли солнце. На листьях поблескивала роса, а под корягами можно было приметить всякую водолюбивую живность – лягушек, квакш, саламандр.
– Отчего здесь так? – осведомился Элиен у раковины по поводу пустоши.
– Здесь живет смерч, – отвечала она, – он выпил всю воду.
Это мало что значило и мало что объясняло. Элиен спрятал раковину и зашагал дальше.
“Будь со мной Крум, я пересек бы эту пустошь за час”, – грустно заметил Элиен, который, как и всякий воин, относился к боевому коню не менее тепло, нежели ко многим людям. И все‑таки жизнь Крума, отданная Морскому Тритону, представлялась ему не самой высокой платой за Знак Разрушения. “Всегда бы так”, – цинично заключил Элиен.
Когда он преодолел четверть пути, воздух нестерпимо накалился. Вскоре поднялся горячий ветер. Элиен не заметил, что позади свиваются в хищную спираль столбики бурой пыли.
Ветер крепчал, пыль застила глаза. Идти становилось все труднее. Столб пыли за спиной рос и становился все проворнее. Он вел себя против природных законов, ибо ветер дул Элиену в лицо и пыльную спираль должно было бы сносить к югу. Однако столб неотступно следовал за сыном Тремгора, постепенно нагоняя его.
Свист ветра стал невыносимым. Казалось, все вокруг вибрирует и сотрясается в тон его завываниям. Одна их чахлых сморщенных акаций, к которой приближался Элиен, с хрустом сломалась и понеслась, перекатываясь, словно сухой кустик.
Сын Тремгора решил переждать ветер, лежа на земле, а уже после того идти дальше. Ибо движение со скоростью, которая не устроила бы даже дождевого червя, нельзя назвать движением. Высматривая место поудобней – овражек, ложбинку или хотя бы небольшой прогиб почвы, – Элиен остановился.
И тут легкое шевеление страха за плотными занавесями его души заставило сына Тремгора обернуться.
Бурая спираль смерча надвигалась на него, заслоняя едва ли не четверть горизонта. Такого он еще не видал. Страна грютов, Асхар‑Бергенна, была славна своими ветрами и пыльными бурями, которые сотрясали южные границы степей вдоль Ан‑Эгера.
Но за все время пути от Ориса до Магдорна Элиену посчастливилось избежать встречи с враждебной стихией земли. (В Харрене полагали, что сильные ветры по– рождаются испарениями болот и горьких горячих источников, то есть “дурной кровью земли”.)
Волосы Элиена развевались на ветру, словно истрепанные бурей паруса. Разглядеть что‑нибудь, кроме темной громады смерча, обрамленной по закраинам взора собственными волосами, было совершенно невозможно.
Смерч приближался. Элиен присел на корточки. Устоять на ногах он уже не мог. Бежать – бесполезно. “Стихии будут против тебя”, – сказал ему Эллат, вглядываясь в ажурное плетение ветвей своего сада; теперь Элиен в полной мере прочувствовал справедливость этих слов.
Сын Тремгора бросил взгляд на свой меч и с удивлением обнаружил, что Тиара Лутайров, вделанная в яблоко, сияет золотистым светом и свет этот проницает морок бурой пыли.
Смерч сделал еще один рывок к Элиену, но на расстоянии шагов в пятнадцать остановился как вкопанный.
– Иди ко мне, Элиен, – послышался тягучий и низкий голос. – Иди, не бойся меня. Я не причиню тебе вреда.
Элиен заметил, что внутри вертящейся беспрерывно спирали выделилось пылевое ядро, которое приобретает вполне определенные очертания. Человек!
Но что это за человек, разобрать все еще было невозможно. “Не причиню тебе вреда, – отозвалось в мозгу Элиена. – А что причинишь? Пользу? Можно ли причинить пользу?”
Пыль облепила одежду Элиена, его лицо и оружие. Казалось, во всем окружающем мире не осталось ни одного места, которое не сменило бы свой природный цвет на бурый. Было тяжело дышать. Тяжело видеть, тяжело слушать. Тяжело жить.
Каждая пылинка кололась и обжигала тело холодом. Учитывая, что день был жарким, а глина под ногами растрескавшейся, это наводило сына Тремгора на недобрые догадки…
Из‑под сощуренных век Элиен всматривался в фигуру, проступавшую из тела смерча. Несомненно, фигура принадлежала человеку, чьи очертания непрестанно изменялись, как бы не находя себе покоя ни в одном устойчивом обличье. Но кое‑какие признаки все‑таки оставались неизменными.
Человек‑смерч был определенно не молод и имел сходство с одним ласарским менялой, которого Элиену нередко приходилось видеть на рыночной площади родного города. Нос пыльного человека был длинен, а глаза лишены яблок. Его скрюченные руки словно бы держали что‑то невидимое, громоздкое.
На плечах у человека колыхалось нечто похожее на харренские меховые накидки. Но в то же время пояс его был широк и тяжел, то есть несвойствен северянам, склонным к изяществу и тонким линиям.
– Я укрою тебя и дам тебе все, что ты хочешь. Ты будешь править, и ты будешь править надо всеми. Ты будешь знать все, тебе будут открыты тайны вод и недр. Ни один комар не пролетит над Магдорном, ни одна рыба не проплывет близ Бездны Края Мира без твоего ведома.
“Где‑то я уже слышал нечто подобное”, – подумал Элиен.
– Ты будешь великим и безразличным и мы будем вместе!
Тут Элиен вспомнил даллага, воина без сердца, чьим телом завладела смерть и чьи уста выкрал у смерти Октанг Урайн. Даллаг, ставший безвольной марионеткой Урайна, предлагал ему власть над миром в день позора на Сагреале. Человек из смерча предлагает ему то же самое.
– Оставь меня! – выкрикнул Элиен. – Я не желаю быть с тобой!
– Тебе некуда деваться! – прогремел смерч.
Порыв ветра повалил Элиена на спину; пыль принялась закутывать его в плотный кокон. Горячие, но леденящие кровь объятия– Хуммера.
– Ты не уйдешь от меня. Твой брат Шет окс Лагин со мной, а ты с ним. Ты должен быть рядом! – грохотал Октанг –Урайн. Это был он – сомнений не оставалось.
Элиен пробовал сопротивляться. Он пробовал встать. Он пробовал сделать хоть что‑нибудь! Но ветер гнал его, словно перекати‑поле, по равнине. Тело Элиена покрылось глубокими ссадинами; одежда, пропитанная кровью. и потом, прилипла к телу.
И вдруг воздух, напоенный пылью, прорезала серебристая молния. Кутах? Исполинские птицы Урайна? Гроза? Что?
Ветер утих, оставив Элиена на несколько мгновений. Несколько секунд покоя. Видимо, молния была неожиданностью не только для него. Значит, кутах тут ни при чем.
Воспользовавшись этим, Элиен вскочил на ноги и оглядел себя. Одежда была изорвана и грязна, как только может быть грязно платье человека, катавшегося по пыльной земле. Мелкие и острые семена чертополоха кололи кожу. Но Элиен не чувствовал боли.
– Не думай заполучить меня, герверитский выродок, сын разорителя могил, внук утопленника! – вскричал Элиен и схватился за меч.
Смерч отпрянул. Вместе с ним отпрянули ужас и безысходная тоска. Что‑то напугало Урайна. Что‑то заставило его отступить.
И тут Элиен заметил, что Тиара Лутайров изменила свой цвет. Она сияла серебром и искрилась, словно Гаиллирисовы Огни, которые мастера пламенного пиршества, возжигают на длинных шестах в день осеннего равноденствия. Тиара сыпала искрами, и каждая искра выжигала вокруг себя целое облако пыли.
“Вот оно что!” – Элиен был обрадован. У него появилась надежда. Теперь он не был безоружен.
– Прислушайся к моим словам, – нудил Урайн. – Вспомни Шета окс Лагина. Ему по нраву быть моим гостем!
Но Элиен и не думал прислушиваться. Он перехватил меч Эллата так, чтобы на врага было направлено не острие лезвия, а, напротив, яблоко рукояти. Тиара Лутайров.
Он вложил в Поющее Оружие всю силу своей ненависти. Всю свою привязанность к Шету окс Лагину. Всю свою решимость описать Знак Разрушения во что бы то ни стало.
– И – свершилось!
Серебряное жало молнии, порожденной Тиарой Лутайров, вонзилось меж бровей Октанга Урайна. Призрак‑смерч исказился до неузнаваемости.
Уже нельзя было разобрать, где руки, где тулово, где лицо. Только клубы пыли, только гул перепутавшихся бичей горячего воздуха, только беспорядочное роенье темных пятен, имя которому – хаос.
Из Тиары вырвалась вторая молния. Бурая спираль завертелась с бешеной скоростью. Ветер снова окреп, и Элиену пришлось воздвигнуться на еще одно колоссальное усилие, чтобы удержаться на ногах.
– Ты совершаешь ош‑ш‑шибку, – зашипел смерч и, превратившись в угрюмую бесформенную тучу, унесся вдаль, за лес, в никуда.
Полное безветрие. Тишина. Боль.

* * *

Элиен выстирал свою одежду в лесном ручьеи расположился на отдых , всматриваясь в зеленые струи. Водоросли медленно покачивались, размеренно вторя ритму течения. Мелкие рыбешки сновали в небольшой заводи.
Крикнула птица. Элиен насторожился, ибо крик этот не был вполне обычным. Он вгляделся в заросли, обрамляющие опушку. Листва даже не шелохнулась. Элиен немного успокоился и подошел к самой воде, чтобы наполнить флягу.
Вниз по ручью плыла ветка. Элиен вынул ее из воды. Ветка была не отломана временем или ветром, а отрезана рукой человека и расщеплена вдоль.
– Что это должно обозначать?
– Тобой интересуются.
– Кто?
– Люди этих мест, – уклончиво ответила раковина.
– Ноторы? Лесные люди? Повелители растущего под солнцем?
– Ты и сам все знаешь.
Видимо, Элиен и впрямь привлек чужое внимание. Приготовляя себе ночлег, он никак не мог отделаться от мысли, что вокруг него, в густом кустарнике, затаились люди. Однако же ни один из них не показывался.
Элиен сделал себе подушку из мягкой, шелковистой травы. Но, поразмыслив немного, подушку он выбросил, а вместо нее положил под голову мешок с вещами. Жестковато, зато, по крайней мере, украсть его будет непросто.
“Если ноторы замыслили что‑то дурное – выпущу кишки всему народцу”, – успокоил себя Элиен, засыпая.

* * *

Дыхание Элиена было ровным, сон – глубоким. Он не слышал, как при свете луны из кустов вышел низенький человек в шлеме, по форме напоминавшем ороговелость на голове кутах. Он остановился неподалеку от Элиена и бросил в голубовато‑зеленую ночь короткое заклинание.
Шесть пар глаз наблюдали за происходящим из кустов. Тела пришельцев были укрыты накидками, сплетенными из длинных плетей винограда, казавшихся живыми – они в самом деле были живыми. Пришельцы имели на вооружении деревянные копья, оба конца которых были заострены и обожжены.
Элиен не почувствовал, как трава вокруг него быстро пошла в рост, разбуженная словами человека в шлеме. Гибкие стебли принялась оплетать его запястья, голени, шею. Элиен еще не знал, сколь крепка хватка травинок, каждая из которых в отдельности имеет лишь крохотную пылинку силы, но тысяча их – крепче варанского корабельного каната.
Элиен был вмят в землю и обездвижен проворной травой. Он не мог пошевелиться. Он все еще спал.
– Проснись, чужеземец, – произнес у него над ухом человек в шлеме.
Элиен очнулся от забытья и попробовал встать. Он рванулся изо всех сил, но лишь несколько самых слабых травинок были разорваны.
– Ты наш пленник, чужеземец. Веди себя благоразумно, – посоветовал нотор голосом скрипучим, словно стонущий зимним вечером сухостой.
Элиен не знал наречия, на котором были произнесены эти слова, но понял все. Такова была сила мол оков Глаголящей Рыбы, которые Элиен вкусил на Хеофоре. Эвероноты оказали ему добрую услугу.
– Я не воевал с вами, – твердо сказал сын Тремгора. – Как я могу быть вашим пленником?
Но человек в шлеме не ответил. Элиен напряг все свои мышцы в попытке освободиться, но трава не поддавалась. Повелители трав и деревьев знали свое дело. Раковина Леворго была права.
Коротышка подал знак своим людям. Ловкие и бесшумные, словно ласки, они выбрались из своих укрытий и обступили лежащего Элиена.
– Что вам от меня нужно? – спросил сын Тремгора, дивясь легкости, с которой из его глотки сами собой льются звуки неведомого ему наречия.
Но и этот его вопрос не удостоился ответа. Один из людей, чье тело казалось поросшим лесным мхом, положил ладонь на его затылок. Элиен был возвращен власти сна.

* * *

Элиен встретил рассвет в яме, просторной и затхлой. Оружия Эллата при нем не было. Двигаться он не мог, поскольку все его тело было оплетено крепчайшей лианой странной породы, какой Элиен еще ни разу не встречал в здешних лесах.
Конечности затекли, десны прогоркли от жажды. По стенам ползали большие муравьи, которыми кишмя кишели здешние леса. Они вили себе гнезда‑муравейники на уровне первого яруса ветвей. Свою вполне объяснимую страсть к высоте – муравьи боялись потопов, которые случались здесь в сезон дождей, – зубастые твари сочетали с длительными наземными путешествиями в поисках добычи.
Элиен поглядел наверх. Яма была закрыта решеткой из толстых дрынов. До слуха доносились лай собак, детский ор и девичье чириканье. Видимо, он находился в ноторской деревне.
Сын Тремгора попробовал освободиться от опутывающей его лианы.
Дело было безнадежным. Как только ему удавалось ослабить путы в одном месте, лиана тут же начинала сдавливать ему горло, пребольно врезаясь в плоть, одновременно с этим затягивая ослабленные Элиеном петли. Сыну Тремгора показалось, что проклятая зеленая плеть проявляет признаки жизни и – более того – вполне целесообразного поведения, направленного на удержание пленника в недвижимости!
Решетка над ямой отодвинулась в сторону. Элиену спустили на веревке уродливый широкогорлый горшок из необожженной глины. Эта варварская поделка лучше всяких слов свидетельствовала о том, сколь дики люди, которым посчастливилось пленить самого сына Тремгора.
Горшок достиг дна ямы. Веревка, отцепившись от своего груза, скрылась вверху. Решетка встала на свое прежнее место.
– Завтрак подан, милостивый гиазир. Приятной вам трапезы, Спаситель Мироздания! – вслух съязвил Элиен.
Голод и жажда плохие союзники для того, кто хочет отомстить врагу и вернуть себе все, чем владеет по праву.
Элиен решил не брезговать предложенным. Ползком, словно червь, он подобрался к горшку.
Это заняло довольно много времени. Когда губы сына Тремгора приблизились к горшку, он заметил компанию большеротых муравьев, которые поспели к столу гораздо раньше его. Челюсти каждого напоминали кузнечные кусачки. Элиен с содроганием и благодарностью подумал о том, что природа не была враждебна к человеку настолько, чтобы позволить этим существам вырастать хотя бы до размеров собаки.
Элиен понюхал варево. Как ни странно, запахом оно напоминало мясной бульон. “Если такое паршивое и бедное племя потчует своего пленника мясом, значит, оно заинтересовано в том, чтобы тот прожил подольше”, – заключил Элиен. Он не знал, что ноторы брезгуют животной пищей и дают ее своим пленникам в знак оскорбления.
Муравьев становилось все больше. Облепив широкое горлышко сосуда, они жадно жрали. Все новые и новые насекомые прибывали, послушные беззвучному зову своих удачливых, но еще отнюдь не насытившихся собратьев.
И тут Элиена озарило: судьба дает ему шанс! Правда, этот шанс сопряжен с весьма существенными неудобствами и болью. И все же…
Элиен повернулся спиной к горшку, примерился и опустил обе связанные лианой руки в теплую жижу, составляющую содержимое горшка. Сын Тремгора просидел так довольно долго, чтобы кожица и древесина лианы как следует пропиталась мясным духом. Затем он осторожно вынул руки из горшка и, приняв сравнительно удобное положение, начал ждать.
Его расчет был верен. Орда собравшихся у горшка муравьев довольно скоро превысила количество имевшейся в нем пищи. Затем прожорливые насекомые учуяли аппетитный запах, исходивший от рук Элиена, а главное – от лианы, связывавшей его руки.
Элиен почувствовал, как особо ретивые принялись за крохотные кусочки пищи, приставшие к его ладоням, пальцам, запястьям. Он не чувствовал боли в затекших руках, но понимал, что пока одни трудятся, поедая пахнущую мясом лиану, остальные преспокойно могут обглодать его пальцы, являющиеся собственно мясом.
К счастью, этого не произошло. Грызть мягких гусениц и зеленые стебли лиан, пить сладкие цветочные нектары и хлебать мясную похлебку насекомым было, видимо, привычней, чем глодать человечину.
Лиана проявила признаки беспокойства и начала елозить по всему его телу. Элиен пытался хранить полную неподвижность, чтобы эта растительная змеюка не заподозрила его в намерении бежать и не задушила прежде, чем муравьи сделают свою работу.
К счастью, спустя какое‑то время лиана ослабила хватку. Элиен не знал, что здешние муравьи во время питания впрыскивают в пожираемое особый яд, к которому предельно чувствительны некоторые растения. Муравьи убили растительную змею.
Элиен напрягся – и ненавистная лиана лопнула сразу в нескольких местах! Муравьи сожрали часть ее толстой кожуры, которая и была залогом ее удивительной прочности.
Теперь руки Элиена были свободны, хотя и зудели нестерпимо, сочились кровью и, казалось, вопили: “Убей нас, не мучай!” Элиен отряхнул с себя муравьев и, невзирая на стенания и вопли пылающих рук, принялся за путы на ногах.
Наконец сын Тремгора поднялся на ноги. Теперь оставалась самая малость: выпустить кишки всей ноторской деревне.

* * *

Когда темно, человеку позволено многое. Убивать, оставаясь безнаказанным, называть вещи своими именами, оставаясь неназванным, пробираться мимо человеческих жилищ, оставаясь незамеченным.
Яма оказалась недостаточно глубока для Звезднорожденного.
Стражи дремали, а после вообще заснули навеки – Элиен свернул им шеи и завладел одним из их деревянных копий.
Двое ноторов, оказавшихся на его пути, приняли его за призрака, но это не спасло их от жалкой участи. Двумя страшными ударами копья сын Тремгора пробил им глотки.
Остальные жители деревни спали, и это помешало им увидеть фигуру человека, пробиравшегося к дому колдуна‑коротышки. Колдун, занимавший зловещую, давным‑давно вросшую в землю коническую хижину в самом центре поселения, не ожидал гостей в этот ночной час.
Элиен прильнул к одной из щелей возле плетеного соломенного полога, закрывавшего вход в хижину.
Колдун сидел у огня, на котором томилось в котле какое‑то кушанье. Его логово топилось по‑черному, однако тщедушный огонь в очаге почти не давал дыма. Элиен видел, как колдун помешивает содержимое горшка деревянной ложкой и клюет носом. По правую руку от него покоилось трофейное оружие Эллата, на голове был давешний шлем.
Сын Тремгора наконец‑то получил возможность разглядеть диковинный плод нездешних темных искусств как следует. Основой шлему, похоже, служил череп крупного животного; какого именно. – определить было непросто, поскольку тонкие листы серебряной бронзы покрывали затылочную и височные части шлема‑черепа. Два ряда острых костяных шипов шли от затылка ко лбу. В качестве наличника имелась полумаска с клювом, которая и придавала колдуну в шлеме‑черепе сходство с кутах.
Смотреть было больше не на что, пора было действовать. Колдун едва ли мог быть грозным противником в рукопашной схватке. Он был хил и низкоросл, его волосы – седы, черты лица мелки, а нос, выглядывающий из‑под наносника, – длинен.
Такой едва ли победит в честном поединке. Наверняка главная опасность таилась в магическом – конечно же магическом! – шлеме‑черепе.
Элиен перехватил копье поудобней и ворвался внутрь. В следующее мгновение он нанес колдуну плоский удар древком копья в основание шеи, ниже затылочного среза шлема. Тот повалился на земляной пол.
Элиен сразу же схватил меч Эллата. Вновь обретенное оружие откликнулось своему владельцу едва слышной чистой нотой.
– Вставай! – гаркнул Элиен.
Тот послушно поднялся на ноги. Лицо его превратилось в ритуальную персонификацию Хозяйки Злобы. Ни одной травинки не было рядом, чтобы призвать ее в союзники. Ни одной лианы, чтобы натравить ее на врага. Колдун исподлобья озирался по сторонам, пытаясь найти выход.
– Что тебе нужно? – угрюмо спросил он.
По наблюдениям сына Тремгора, подобная непонятливость часто овладевала безоружными людьми перед лицом совершенно очевидной и недвусмысленной смертельной опасности. Будто бы ему, Элиену, было нужно что‑то, кроме его, колдуна, черной жизни!
Сын Тремгора едва сдержал улыбку. И вдруг л  удивлением обнаружил, что дурацкий вопрос колдуна отрезвил его. Волна слепой ярости схлынула.
Элиен заключил, что, возможно, есть смысл оставить непонятливого старикашку в живых. Он приставил острие меча к горлу колдуна.
– Я пришел за своим оружием и за своими вещами.
– Ты можешь забрать их, – благосклонно кивнул колдун, будто бы сейчас в его власти было помешать сыну Тремгора.
– Но это еще не все. Я хочу знать, зачем ты, трухлявый пень, захватил меня и держал в яме, хотя я не сделал твоему народу ничего плохого и не посягал на твое имущество.
Губы колдуна сложились в двугорбую змею. Видимо, это была улыбка. Даже самый восторженный пиит не отважился бы назвать подобную гримасу “доброй”.
– Мы захватили тебя, ибо на то была воля свыше.
– Воля Октанга Урайна, – понимающе кивнул Элиен.
– Октанг Урайн – наш союзник и благодетель, – надменно сообщил колдун.
– А смерч, – напирал Элиен, – смерч на равнине – твоих рук дело или Урайновых?
– Я, я наслал его на тебя. Я дал ему жизнь и сообщил ему обличье и голос владыки герверитов, – гордо сказал колдун.
Элиен рассудил, что в этот момент профессиональная гордость взяла в ноторе верх над чувством самосохранения – в интересах колдуна было бы свалить всю вину на Храйна. С другой стороны, более чем сомнительной казалась способность этого сельского заклинателя трав столь виртуозно управляться с ураганами. “Да в своем ли он уме?”
– Все ясно, – заключил Элиен и одним осторожным ударом меча, направленным снизу по касательной вдоль правого виска колдуна, сбил с его головы шлем.
Колдун сполз на землю, словно с него сорвали голову, а не чужой череп с пластинами серебряной бронзы.
Элиен, который не был готов к такому поведению, опешил и опасливо подошел к лежащему без чувств коротышке. Рядом с ним валялся шлем. Сын Тремгора неуверенно потыкал в него острием меча и отбросил подальше, в угол землянки.
Колдун не дышал. По крайней мере, так казалось. Элиен остановился в нерешительности. Прикончить врага сейчас было как‑то не по‑людски. Ведь он даже не знает его имени!
К тому же в этом случае ему пришлось бы проделать дополнительную работу по поискам своего дорожного мешка, где покоились раковина, карта и – что было важнее всего – браслет, хранящий еще целых четыре ночи с Гаэт.
Не прошло, однако, и короткого варанского колокола, как колдун пришел в себя.
– Я не хочу тебе зла, чужеземец.
Жалость была ведома Элиену. Глядя на несчастного старика, который сидел перед ним на земляном полу жилища ноторов, сын Тремгора не мог всерьез думать о кровавой расправе.
Этот жалкий худой человек низенького роста – не противник. Даже голос его как‑то изменился, он теперь не такой злой и целеустремленный, как прежде. Скорее испуганный и растерянный. Неужели все дело в шлеме?
– Я не верю тебе, – ответил ему Элиен, отступая на шаг назад.
– Ты должен поверить.
Казалось, что человек, с которым он говорит сейчас, и тот человек, к которому он буквально только что ворвался в хижину, – незнакомые друг с другом чужаки. Этот, второй, был куда более симпатичен Элиену, если в подобной ситуации вообще может идти речь о симпатиях.
Колдун, потирая себе виски, встал. Элиен упредительно повел мечом из стороны в сторону, желая показать ему, что совершать резкие движения не стоит. Колдун был догадлив и потому замер в неподвижности.
– Чужеземец, я виноват перед тобой. Оставь меня в живых, и я принесу тебе пользу.
– Ты – слуга Урайна и потому не можешь быть мне полезен.
– Я больше не слуга ему, – тихо и обреченно сказал коротышка. – Я не подчиняюсь ему теперь. В моей голове немотствует его не терпящий ослушания голос. Я вновь обрел собственную волю!
Элиен глянул в угол, куда он зашвырнул шлем. Интересно, голос Урайна  все еще там, в этом костяном горшке?
– За какую цену ты согласен купить у меня свою жизнь?
– Я знаю, ты идешь на север. Значит, путь твой лежит через пески Легередана. Но тебе не удастся одолеть их, поскольку ты не знаешь дороги, а пески зыбучи и алчны. Они проглотят тебя. Среди нас нет проводников, нет людей, знающих безопасную дорогу через те гиблые места.
– Если бы даже среди ноторов были проводники, я никогда не рискнул бы довериться одному из вас после того, что вы пытались со мной сделать, – язвительно заметил Элиен.
Сын Тремгора не понимал, чем может облагодетельствовать его человек, знающий язык растений, но не знающий языка песков стылого Легередана.
– Не торопи меня, чужеземец. Я еще не все сказал. Ты будешь беззащитен там, в песках. – Колдун ткнул пальцем в северную стену хижины. – Но если я дам тебе семена дыни Рума, у тебя будет подмога.
– Чем мне помогут семена? – спросил Элиен. По его мнению, торг несколько затягивался.
– Ты будешь сеять их перед собой, и зыбучие пески, ступать на которые нельзя, будут обращаться дорогой. Дыня Рума, которой я повелю служить тебе, укрепит песок своими корнями. Песок, прохваченный сетью ее корней, станет дорогой, твердой и надежной.
Предложение было не таким уж плохим. Особенно если учитывать, что убийство колдуна не могло помочь Элиену ровным счетом ничем.
– Кто поручится, что ты не обманешь меня?
– Я покажу тебе действие семян. Я поклянусь на сердцевине дерева Ал.
– Даже если ты поклянешься мне и семена будут в твоем присутствии вести себя как нужно, кто поручится, что, окажись я в пустыне, они не подведут меня? – Элиен занес над головой колдуна меч Эллата.
Когда у тебя над головой лезвие смертоносного клинка – думается куда лучше. Врется же – хуже.
– Тогда ты вернешься и убьешь меня, – сказал колдун.
– А смерчи? Атравы‑ловушки? Что скажешь?
– Я не слуга Урайну больше. И хотя это может стоить моему народу всего, я не буду больше Урайновым аваль 'а‑ктоном.  Мы растем, как трава, и питаемся светом. Нам ничего не нужно, кроме зелени и жизни. Зла больше не будет в землях ноторов.
Любые слова немногого стоят. Элиен подошел к шлему‑черепу и разрубил его пополам.
“Как это он там сказал? Овальгактон? Странно, что даже молоки Глаголящей Рыбы не помогли мне понять этого туземного слова”.

* * *

Утром следующего дня Элиен оседлал низкорослую лошадь, которую получил в подарок от колдуна, приторочил к седельной луке мешок с заговоренными семенами дыни Рума и еще раз проверил содержимое своего сарнода. К счастью, все осталось целым и невредимым. Даже браслет Гаэт.
Колдун сопроводил Элиена до шумящего листвой живого частокола, ограждавшего деревню, и указал дорогу, которая, как показывала карта, не отклонялась от Знака Разрушения свыше допустимых пределов.
– Две луны назад я получил в подарок костяную шапку, – сказал колдун, когда Элиен был уже готов пуститься в путь. – Я надел ее, и все во мне изменилось. Не держи на нас зла, чужеземец.
– На всех зло копить – можно лопнуть, – улыбнулся Элиен.
Он подхлестнул своего нового скакуна. Животина нехотя двинулась вперед. Сбруя ноторов не отличалась изысканностью, а сам конь – статью и проворностью. И все‑таки это было лучше, чем ничего.

ПУТИ ЗВЕЗДНОРОЖДЕННЫХ 

563 г ., Тринадцатый день месяца Эдар 

Шет успел привыкнуть к тому, что все перемены в Варнаге происходят ночью. Его глаза открылись сами собой, безо всякого усилия. Тело больше не зудело и не ныло. Что‑то случилось с ним этой ночью.
Шет откинулся на подушках и осмотрел свою руку. Она была совершенно цела, и только кое‑где виднелись едва заметные бледные рубцы. Еще вчера на их месте зияли мокрые, гнойные язвы. Неужели варево из языка того лекаря оказалось столь действенным?
Он выпростался из‑под покрывала, и принялся осматривать свое тело. Нигде не осталось и следов недуга. Он был по‑прежнему наг, и потому все обследование заняло у него не более двух коротких колоколов. И хотя результаты были более чем обнадеживающими, Шету не давал покоя вопрос: что все это значит?
В дверь постучали, но Шет не нашел нужным сказать “войдите”. Глупо кричать “войдите”, когда дверь запирается только снаружи. Все равно те, кто желают войти, а таких ровно двое – Урайн и приставленный к Шету слуга, появляются здесь без его разрешения в любое время дня и ночи.
– Я рад, что тебе полегчало, – сказал Октанг Урайн.
Шет бросил на него взгляд, полный бессильной ярости. Он по‑прежнему был уверен в том, что Урайн является главным и единственным виновником его болезни. А если болезни, то, значит, и выздоровления. В свете этого искренность Урайна была, мягко говоря, двусмысленной.
– Ты проявил редкое благоразумие, – продолжал Урайн, как обычно не обращая на враждебность Шета никакого внимания.
– В чем же? – поинтересовался Шет, завязывая шнуровку нательной рубахи.
– Ты не побрезговал моим подарком. Ты добровольно принял мой плащ и, значит, стал моим союзником и другом.
Рассудок Шета отказался понимать слова Урайна. В его памяти сохранились воспоминания обо всем, кроме прошедшей ночи.
– Твой плащ? И где же он? – запальчиво спросил Шет, озираясь. Никакого плаща ни на себе, ни на кровати, ни на полу он не видел.
Урайн удовлетворенно улыбнулся.
– И тем не менее он на тебе. Попробуй сними его.
Шет растерянно похлопал себя по груди и по животу, как харренский купец на ярмарке, который под тремя шубами взялся разыскать запропавший кошель. Ничего, кроме нательной рубахи.
– Так прозрей же, Нуатахиннан, мой любезный Брат по Багровой Печати! – От слов Урайна, казалось, готов изойтись трещинами предвечный хрусталь небес.
Кожа Шета заструилась сполохами призрачного огня. Голову сжал раскаленный обруч ужаса. В этот миг он понял, что переступил грань смерти, властвующей над живущими. Он прозрел. Его тело плотно окутывал багровый плащ, леденящее Ничто.
Шета захлестнула ненависть. Она была сильна настолько, насколько только может быть сильна ненависть сломленного человека. Его обвели вокруг пальца. Его купили, словно трехгрошовую лярву. Его, отпрыска рода шлемоблещущих Лагинов, запеленали, как младенца, в багровую тьму.
– Я убью тебя, – сказал Шет окс Лагин после долгой паузы.
– Ночью ты не думал так и не говорил так, – жестко сказал Урайн. – Сейчас ты лжешь самому себе. Но ложь пройдет, как прошла язвенная болезнь, и ты поймешь, что не хочешь моей смерти, как вчера не хотел своей собственной.
– Скорее небо упадет на землю и медленноструйный Орис подымется к своему истоку, – процедил Шет сквозь плотно сжатые зубы.
– Скоро подымется, – сказал Урайн с убийственной уверенностью. – Да и за небом дело станет. Я буду рад увидеть тебя вечером.
Не дожидаясь ответа варанца, он направился к дверям. Уже выходя, Урайн бросил через плечо:
– И запомни, Шет: мой плащ – твоя последняя кожа. Прежняя не вернется уже никогда.

Глава 13
ПОХИЩЕНИЕ ГАЭТ

562 г ., третья неделя месяца Эюд 

Пустыня Легередан была самой страшной пустыней Сармонтазары. Она простиралась от северного края земель ноторов почти до самого Киада, и мало кто отваживался пересечь ее не только с севера на юг, но и по меньшему сечению – с запада на восток.
Пески Легередана напоминали Элиену о Хеофоре. С той лишь разницей, что остров был невелик и его безжизненные пространства вплоть до самых гор сын Тремгора пересек за один переход, а по Легередану он брел уже две недели.
В самом начале пути ему посчастливилось отбить у стаи желтых пустынных собак раненую лань и прокоптить ее мясо над костром из чахлых кустов, произраставших на границе земли ноторов. Так у сына Тремгора появилась пища.
Вместительные бурдюки, позаимствованные у ноторов, он в последний раз наполнял водой уже в пустыне Легередан. На расстоянии двух переходов от южного края песков находился небольшой заветный оазис, о котором поведал ему ноторский колдун.
Ман – так звали колдуна – не солгал: воды в колодце действительно не было. Но стоило всыпать в него пригоршню крупных красных коробочек, отдаленно похожих на маковые головки, и произнести карколомное заклинание, как со дна колодца, хлестнув сына Тремгора по лицу, вырвались несколько толстенных мясистых стеблей нежнейшего салатового цвета.
Каждый стебель был увенчан гроздью ягод размером с зеленое яблочко. И ягоды стремительно увеличивались, наливаясь жизненными соками! Через четверть часа каждая ягода дала по кружке сока, почти совершенно неотличимого от колодезной воды. Так сын Тремгора наполнил свои бурдюки, а чудо‑растения засохли у него на глазах, оставив после себя обрывки ветхой, тончайшей растительной плоти.
Пресловутые хищные пески Легередана Элиен узнавал издалека. Обычные пески были располосаны длинными волнами невысоких всхолмий, на которых изредка мелькала здоровенная ящерица или подрагивало на ветру одинокое, озлобленное на весь мир колючее растение.
Но в тех местах, где пустыня была готова проглотить и путника, и его коня без остатка, песок был светлее. Огромные светлые пятна были совершенно гладкими, и на них не росло совсем ничего – даже жестких, как рыбьи кости, пустынных колючек‑страховидов. Эти песчаные озера или, точнее, реки тянулись с запада на восток на многие лиги. Объезжать их означало безвозвратно сойти с пути Знака Разрушения.
Приходилось их преодолевать. Для этой цели колдун и дал Элиену полный мешочек семян дыни Рума.
Эти семена были мелки, как пшено, но тяжелы, словно золотая дробь.
Завидев впереди первое большое озеро хищных песков, Элиен спешился, осторожно подошел к нему вплотную и развязал мешочек с семенами. Он недоверчиво поглядел на них, думая о том, что, если колдун ему солгал, придется вернуться и воплотить в жизнь свой первоначальный план: выпустить кишки всей ноторской деревне. А этого‑то как раз и не хотелось.
Сын Тремгора испытал на ладони приятную тяжесть семян и, уповая на свою удачу, швырнул зародыши живого моста в зыбучие пески. Дальше нужно было произнести заклинание. “Как же говорил этот носатый? Афара и как‑то там дальше…”
– Афара мабат!
Раздались трескучие хлопки. Семена начали лопаться и с быстротой стрел выбрасывать во все стороны тончайшие корешки. Корешки быстро утолщались, вонзались в песок, а по нему уже ползли змеями длинные побеги, устилая плотным ковром хищное озеро. Спустя короткий варанский колокол перед сыном Тремгора вырос зеленый остров внушительных размеров.
“Воистину чудовищная жизненная сила вложена ноторами в такие крохотные семена!” – невольно восхитился Элиен мастерством этого на первый взгляд дикого народа.
Однако восхищение восхищением, но кто знает – возможно, этот зеленый ковер является лишь хитрой обманкой, которая не спасет его от голодной песчаной бездны? Хоть и жаль было животное, но пришлось пустить впереди себя понурого ноторского конька, который, конечно, был не чета его безвинно съеденному Круму и другим грютским красавцам.
Конь, однако, и не думал противиться. Он смело взошел на зеленый ковер и начал с аппетитом пожирать самую его сердцевину. Элиен облегченно вздохнул.

* * *

Так они и путешествовали дальше. Сын Тремгора растил зеленые переправы через пески, а ноторский конь только и ждал очередной проплешины, чтобы поесть в свое удовольствие свежей зелени.
Элиен, сын просвещенной державы, никак не мог взять в толк, как это из ничего, из горстки семян и без капли воды может возникнуть такая прорва растительности. Сын Тремгора думал, что коню в этом смысле куда проще: животина ест и она счастлива, а его, Элиена, уже тошнит от копченого мяса и от праздных натурфилософских вопросов.
Легередан был не только самой страшной, но и самой странной пустыней Сармонтазары. Откуда, например, взялись эти небывалые зыбучие пески? Почему ни одна река не протекает через Легередан? Почему на карте отмечен какой‑то Город Пустоты и что это за город?
– Расскажи мне о Легередане, – попросил Элиен говорящую раковину.
– Это очень говенное месгго, – в несвойственном для себя духе начала раковина, – и его появлением мы безраздельно обязаны Хуммеру. Когда‑то здесь была цветущая земля, много рек сбегало с Онибрских хребтов и устремлялось на восток, к Сиаганону. Здесь жили могущественные Хозяева Трав, от многочисленного народа которых только и осталось, что кучка ноторов, жмущихся к уцелевшим прибрежным лесам. Они растили дивные плоды и злаки, которыми торговали со всей Сармонта‑зарой и с Западным Загорьем, как назывался тогда Пояс Усопших. Но вот пришел Хуммер, и все переменилось. Его прислужники увели воды рек под землю. Источники у подножия Онибрских гор были запечатаны тяжелыми заклятиями. Там, откуда некогда била живительная влага, теперь возвышаются каменные изваяния исполинских скорпионов. Говорят, такие же сторожат перевалы и убивают незадачливых путников ударами своих каменных хвостов. А ты идешь через Легередан, и я говорю тебе то, что говорю, – неожиданно резко оборвала свой рассказ раковина.
– А зыбучие пески?
– Просыпались из Хуммерова сарнода, – проворчала раковина.
Как это часто случалось во время болтовни с этой сомнительной всезнайкой, на лицо Элиена снизошла гримаса крайнего разочарования. Насколько он понял, раковина ведала  происходящее в землях на много лиг в округе, чуяла людей и не только их, но была не в состоянии сказать, какого цвета камень под ногой Элиена или какая птица пролетела мимо – утка или селезень.
То есть всезнание раковины было обобщающим, она видела как бы сюжет мирской мозаики в целом. Но относительно каждого конкретного кусочка смальты, составляющего мозаику, раковине зачастую было просто нечего сказать.
Зато иногда раковина демонстрировала удивительную прозорливость и была достаточно разносторонне осведомлена в истории Сармонтазары. Эдакий говорящий путеводитель по землям и народам. Правда, временами туманный, если не сказать бестолковый. Как сейчас, например. Но переспрашивать было бесполезно.
– А что такое Город Пустоты?
– Не знаю, и никто толком не знает, ибо все входившие в него не выходили. А те, кого в Городе видеть не хотели, смотрели на него со стороны и ничего не понимали. Нет двух одинаковых рассказов о Городе. Одним он виделся белым и прекрасным, другим – черным и ужасающим. Город изменчив, как Девкатра.
– Приятно слышать, – со всем возможным сарказмом сказал Элиен. – А Знак ведь проходит прямо через него.
– Знак проходит и через Варнаг, столицу герверитов, – невозмутимо заметила раковина.
– Это я помню, – грустно заметил Элиен. – Не мог Леворго провести его хотя бы на дневной переход южнее! Нет, надо было обязательно через самую мерзость.
– Не мог, ибо это не в его власти. В Сармонтазаре все стоит на своих местах, и места эти во всем отвечают Дорогам Силы.
– Да уж, плюнуть некуда, чтоб не попасть в Дорогу Силы.
– Здесь ты прав. Ты ведь следуешь Знаком Разрушения, а он сплошь проходит по этим Дорогам, – очень серьезно согласилась раковина.
“Вот дура, шуток не понимает, – подумал Элиен. – Хотя это у меня самого, наверное! с чувством юмора уже давно не все в порядке”.

* * *

Город Пустоты возник из пустоты. Сразу. В мгновение ока. Словно до этого момента в воздухе висела невидимая, но непроницаемая для взора завеса. Наконец она, к радости почтенной публики, упала и… Глядеть подано, милостивые гиазиры.
Элиен как раз засеял очередную плешь, перешел ее и предоставил коню лакомиться зеленой свежатиной, когда в свете дымчатого осеннего солнца на расстоянии приблизительно двух лиг засветились обманным великолепием белые стены и башни.
Сын Тремгора сразу понял, что это не мираж, потому что Легередан не знал миражей и вообще был местом подозрительно спокойным. Ни тебе врагов, ни опасных зверей, ни кутах, ни Серебряных Птиц. Благолепие.
Город приворожил Элиена.
Не дожидаясь, когда конь полностью удовлетворит свои вегетарианские пристрастия, сын Тремгора торопливо зашагал по направлению к золотым – золотым? не обманывает ли его зрение, замученное постылым пейзажем пустыни? – о да, еще каким золотым воротам.

* * *

Власть Города над рассудком была столь сильна, что Элиен, перейдя с быстрого шага на бег, хотя бегать по пескам то еще удовольствие, устремился к нему со всех ног.
Он был уже совсем близко от ворот, он уже различал длинные цветастые султаны на шлемах стражников и уже мог видеть черты их благородных и красивых лиц, когда под его ногами разверзлась хищная, ненасытная глотка зыбучих песков.
Он сразу провалился по пояс. Скорее инстинктивно, чем сознательно, ведь все его помыслы были устремлены к верхушкам исполинских кипарисов, видневшихся за стенами, и к великолепию дворцов, которые – он не сомневался – воздвигнуты под сенью этих кипарисов, Элиен бросил щит плашмя на песок и опустился на него верхней частью туловища.
Так ему удалось замедлить, но не прекратить утопание. Он был в ужасе. Оказаться на расстоянии полета копья от этой обители красоты и благородства и погибнуть, как глупая мышь, упавшая в кувшин с молоком!
Но стражники уже спешили ему на помощь. Они волочили с собой длинную лестницу. Словно только и ждали, кого бы спасти.
Подбежав, они перекинули лестницу через плешь рядом с Элиеном. Двое перебежали по ней на другой “берег”, двое остались там, где были. По всему видно, вытаскивать утопающих в песках было им не впервой.
Элиен вцепился в лестницу, а стражники, ухватисто крякнув, начали ее подымать. Цепко держали пески сына Тремгора, и все же он, поплатившись сапогами, вскоре оказался свободен. Удалось спасти и железный щит Эллата.
– Благодарю вас, достойные мужи, – улыбаясь, сказал Элиен.
Сообразив, что по‑харренски здесь вряд ли кто понимает, он повторил слова благодарности на ре‑тарском и варанском. Воины ответно осклабились, но промолчали.

* * *

Город был красив, как юная дева. Несмотря на осень, дома утопали в цвету яблонь, персиков и множества других деревьев, похожих на виденные им в тернаунских землях. Сын Тремгора, будучи северянином, затруднялся в названиях, но это, видимо, были финиковые пальмы, мимозы и апельсиновые деревья. Те самые, которыми взахлеб восторгались “Земли и народы”.
Повсюду журчали ручьи, в фонтанах обаятельные дельфины исторгали из своих тайноулыбчивых пастей пенные потоки воды. На плоских крышах домов смуглые стройные красавцы пили тягучие красные вина в окружении юных танцовщиц, чей вид наводил на однообразные мысли о разнузданном разврате.
И хотя повсюду царила торжественная тишина, Элиен не удивлялся ничему. Это так просто и так понятно – город в пустыне! Зачем удивляться, если тебе просто хорошо? Зачем нарушать покой этих достойных людей неведомой расы, баловней судьбы, обладателей всех мыслимых совершенств? Сын Тремгора шел по широкой центральной улице, забыв об усталости, забыв о своем предназначении, забыв о Знаке.
Улица вывела его на площадь, где стоял круглый дворец, увенчанный куполом. Купол был крыт червленым золотом. Окна дворца – вытянутые вверх, стрельчатые, обрамленные барельефами – забраны цветными витражами, равных которым не знала Сармонтазара. Элиен подошел ближе и увидел.
Первый витраж – молодой воин в харренском панцире, который всегда легко узнается по вздернутым наплечникам, бьет мечом по голове странное создание… странное создание… не то человека, не то птицу. Второй витраж изображал все того же харренита, занятого сожжением какой‑то тряпки. Под его ногами корчились в огне несколько крохотных человечков, набранных с филигранной точностью из стеклышек совсем крохотных, с ячменное зерно.
Тот же молодой человек был главным героем и третьего витража, на котором помимо него присутствовали старик, корова и стеклянный шар. Передать стеклянный шар на витраже столь выпукло и зримо – для этого требовалось особое искусство!
Молодой человек размахивал длинной морковкой, сохраняя вполне героическое выражение лица. Чувствовалось, что жизнь харренита‑незнакомца была сплошной чередой героических деяний и он так привык к этому, что даже в самой прозаической обстановке держался в полном соответствии с Уложениями Айланга, то есть подобающим образом. 
Элиен обходил дворец по кругу, завороженно разглядывая невиданные витражи и небывалые сцены. Кто он? Кто он, этот герой?
На четвертом витраже воин торжествовал над каким‑то здоровенным мужчиной в доспехах стердогаста, на пятом – над целой грудой тел в доспехах стердогастов же, на шестом закалывал стрелой в шею страховидного старца с черными провалами вместо глаз.
Цветные стекла седьмого витража повествовали о расправе с такими же птицечеловеками, как и на первом витраже. На восьмом достохвальный герой пеленал сетью какое‑то крылатое существо, на девятом едва не лобызался с огромной рогатой мордой, по которой катилась трогательная слеза.
На десятом герой был бронзовокож и, противоестественно вывернув руку с варанской секирой, рассекал надвое неприятного осьминога. На одиннадцатом общался со старым носатым человеком, а на двенадцатом…
На двенадцатом воин был наг и он был не один. Герой миловался с какой‑то обнаженной особой, на руке которой красовался черный браслет. Сцена была передана весьма натуралистично, то есть, по меркам про‑
свещенных народов, воплощала собой верх неприличия. Но Элиен по‑прежнему не испытывал удивления, следовательно, Не испытывал он и стыда, ибо, как учит харренская мудрость, стыд есть лишь одна из тринадцати разновидностей удивления.
Молодая женщина, несмотря на то, что ее тело преподавалось зрителю холодным стеклом витражей, была прекраснее утренней зари, и вечерней зари, и ночной луны, и звезд, и солнца. Она была похожа на олененка, принявшего обличье самой прекрасной девы на земле лишь ради того, чтобы сойтись с могучим харренитом.
Элиен знал, что воин на витраже счастлив от каждого прикосновения к ее атласной коже, и он знал также, что испытал бы неземное наслаждение от одного взгляда на эту деву вживе. Сын Тремгора бросился к витражу, припал на одно колено и поцеловал ее смуглую стройную ногу.
И Дева воплотилась. Она словно бы вытекла из стекла, налилась плотью и кровью и опустила свою резную стопу на синие мозаичные плиты площади.
– Привет тебе, о воин, пробудившийся для страсти!
Ее голос звучал призывнее харренских боевых труб, чище аспадской флейты о трех отверстиях, слаще златого звона сокровищниц ре‑тарского престола.
– Ты голоден, воин, ты очень голоден, – продолжала она, касаясь ладонью колкой бороды Элиена, отпущенной им с начала перехода через Легередан.
У Элиена перехватило дыхание. Он мог только утвердительно кивнуть.
– Идем.
И она повела Элиена, а он пошел за ней.
Сын Тремгора не слышал, как шипит и возмущается раковина.
Он не услышал, как тревожно зазвенел меч Эллата и как умолкла древняя харренская сталь, стоило им переступить порог дворца.
Он не видел, как налилась багровым свечением Тиара Лутайров и вновь стала чернее ночи, как только они оказались внутри.

* * *

Дворец был устроен очень просто. Одна резная дверь, набранная из костяных пластинок какой‑то исполинской диковинной рыбы. Одна необъятная кровать в центре дворца, в точности под вершиной купола. И множество столиков с напитками, яствами, благовониями. И купальня с мозаичным полом. И безмолвные служанки, которые, стоило Элиену войти, принялись разоблачать его, умащать амидой, подносить вино, завлекать в купальню и массировать окаменевшие от усталости и непрестанного напряжения мышцы.
Элиен отдался во власть шелковистых ладоней и парил в благоуханных водах, забыв счет времени, забыв слова, забыв имена странам и имя себе, растворившись, растворившись, растворившись…
…Он целовал упругие и вместе с тем бесконечно податливые груди, и Гаэт прижимала его голову к себе, будто хотела быть поглощенной им без остатка…
…Он входил в нее, как медленноструйный Орис входит в море Фахо, и возвращался, как уходит вода из южных гаваней в пору отлива…
…Он был ее властелином, а она – его послушной рабой, и их взаимная страсть столь долго не знала насыщения, что за стенами дворца день трижды успел смениться ночью, а ночь – днем, но ласки все не прекращались…

* * *

Гаэт поднесла Элиену чашу, наполненную до краев. – Прежде говорили наши тела, теперь пришло время устам.
– Ты права, Похитившая Мое Сердце.
– Да, воин, похитившая и позволившая взамен похитить свое. Ведомо ли тебе, где ты находишься, и знаешь ли ты, каково твое назначение?
– Нет, Властительница Моих Дум, ибо я рожден небытием три дня назад и нет мне имени.
– Так знай же, воин, что теперь ты пребываешь в гостях у меня, царицу Города Вечного Лета, а не я у тебя, как то бывало раньше. Знай же, что истинное твое назначение – любовь и счастье, столь же вечные, как и наш Город. Забудь свое имя, я дам тебе новое – Ималдиал… Ты знаешь, что оно означает?
– Мне ведомо твое наречие, хотя я и не знаю откуда. Ималдиал означает Покоренный Браслетом. – Элиен улыбнулся.
– Мое наречие ведомо каждому, ибо оно есть наречие любви.
С этими словами Гаэт поцеловала Элиена в губы. Ее коготки легонько царапнули его грудь. Наваждение неги продолжалось.

* * *

Элиен спал. Дворец был залит неярким зеленоватым светом, который вкупе с ароматными благовониями источали светильники.
Та или, точнее, тот, кто принял обличье Гаэт, в это время нежился в купальне. Да, это очень интересно – быть в теле женщины, быть почти женщиной, чувствовать, как она, опускать взгляд вниз и видеть красивые груди и непривычно высокий лобок, лишенный вполне привычного продолжения.
Урайн был в восторге от своего нового замысла. Хвала Хуммеру, который подарил ему эту поразительную власть над расстояниями, над людьми, над кутах, над стихиями. А над миром? Полная власть над миром близка, и каждое мгновение неумолимо приближает час его безраздельного торжества.
Если все пойдет так, как надо, – а иначе никак пойти и не может – Элиен станет таким же, как и Шет окс Лагин, и притом станет по своей доброй воле. Если, конечно, то, что осталось от его рассудка, вообще можно называть волей.
Элиен сейчас полностью в его, Урайна, власти. Пожелай он убить харренского выскочку – и это можно сделать проще, чем съесть лепешку с тушеной капустой. Но этот человек – Звезднорожденный, и он нужен ему, как никто другой. К тому же какой этот Элиен, однако, жеребец…
Урайн‑дева, Урайн‑Гаэт мечтательно закатил глаза.
В этот момент он почувствовал чье‑то враждебное присутствие. Напряг все свои зрения,  чтобы понять, чем порождается угроза. К сожалению, нечеловеческое по своему существу тело мнимой Гаэт сильно сужало его возможности и он отыскал источник угрозы только тогда, когда в одном из витражей задребезжали стекла.
Урайн опрометью выскочил из купальни и бросился к окну.
Это был витраж с Элиеном и Леворго. Дрянной, совершенно неуправляемый все‑таки этот Город Пустоты! Стоит кому сюда заявиться, и в витражах заводится невесть что – то полная история деяний, то полная история злодеяний, то даже ему, Урайну, неведомые знаки неведомых магий. Зачем?! Как?!
Один Хуммер, пожалуй, смог бы ответить на эти вопросы. “Да и то, – с мерзким холодком между лопатками подумалось Урайну, – позабыл ведь он наверняка обо всем этом в своем Сне”.
Тело Гаэт исподлобья зыркнуло на витраж и произнесло нежным голоском:
– Именем Хуммера, успокойся и замри навек, непокорное стекло.
Урайн далеко не всегда нуждался в заклинаниях. Многие сочетания первоэлементов иногда покорялись простым, обыденным словам. Такие сочетания первоэлементов, как это стекло, например, заклинать не требовалось. Но нет. Чужая воля, проникшая сюда, к изумлению Урайна, была очень и очень сильна. Новая волна дрожи прокатилась по витражу, и он с тихим звоном разлетелся на пышное соцветие отдельных стекол. Но осколки не упали, а закружились, подхваченные противоестественным вихрем, и с устрашающим свистом двинулись к Урайну.
– Пади на землю, ассармагеноннауфр! – топнуло ножкой тело Гаэт.
Вихрь стекол замер на месте, остановленный страшным заклятием. Но дрожь уже перекинулась на другие витражи, и они тоже лопались, словно от нестерпимого жара, словно бы за стенами бушевало невидимое пламя. Но вместо раскаленного воздуха во дворец с улицы хлынули потоки ночной свежести.
Со всех сторон деву теперь окружало грозное бушующее стекло.
– Сгинь и убирайся, ваоллам!
Многие осколки исчезли в ярких багровых вспышках, сокрушенные силой заклятия, но оставшиеся, вращаясь с такой сумасшедшей скоростью, что казалось, кружились тысячи блестящих колец, устремились к тому, кто принял обличье Гаэт.
С этим телом Октанга Урайна было покончено в несколько мгновений. Во все стороны брызнула черная кровь, быстро сохнущая и не оставляющая после себя никаких следов. Гаэт исчезла в сверкающем буране.

* * *

Он проснулся. Все по‑прежнему, но в пустых окнах гуляет ветер, в голове царит абсолютная пустота, а на левой руке, словно острым краем маленького стеклянного осколка, выцарапано по‑харренски: “Элиен”.
Элиен! Он вспомнил свое имя! Никакой не Ималдиал. Элиен!
Вслед за именем вспомнилось все. Сагреала. Гаэт. Знак Разрушения. Леворго. Тиара Лутайров. Октанг Урайн. Легередан. Город Пустоты. Три дня с Гаэт. С Гаэт?!
Оружие Эллата, одежда, другие вещи – все это было аккуратно разложено на низких цельносеребряных столиках. И никого. Ни Гаэт, ни прислужниц. Он принялся искать браслет из черных камней, бывший его тайной, его счастьем, его утешением. Но браслета не было.
Элиен вышел из дворца под неяркое осеннее солнце. Все было по‑прежнему, но теперь призрачные люди на плоских крышах домов не вызывали в нем восхищения. Цветы на яблоневых и персиковых ветвях казались вырезанными из тонкого акийорского пергамента.
Дельфины в пышных фонтанах покрылись густой сетью трещин. С каждым его шагом, сделанным по направлению к воротам, Город дряхлел и разрушался.
Когда потомок Креза прошел мимо тающих стражей в воротах и его ступни вновь погрузились в серые пески Легередана, Город Пустоты вернулся в пустоту, его породившую. Вместе с ним исчез и браслет с черными каменьями.
Сын Тремгора чувствовал полное, абсолютное душевное опустошение. Его Гаэт похищена. Похищена кем? В этом не возникало сомнений.
Чудом выживший ноторский конь блуждал неподалеку. Элиен погладил его по отощавшей морде.
Они пошли дальше. Когда перед ними протянулась очередная полоса хищных песков, Элиен полез в мешочек и швырнул в песок полпригоршни семян дыни Рума.
– Афара мабат, – пробормотал потомок Кроза, и его конь встретил радостным ржанием сочный зеленый ковер, по которому можно было идти и который можно было есть.

ПУТИ ЗВЕЗДНОРОЖДЕННЫХ 

563 г ., зима 

Волосы Шета изменили свой цвет. Из темно‑каштановых они стали рыжеватыми. Теперь ему было разрешено присутствовать на общих трапезах и пирах, которые частили один за другим – Октанг Урайн привечал иноземцев.
Герверитский тиран старательно изображал из себя просвещенного государя. Устраивал состязания поэтов. Растил сад карликовых деревьев на крыше своей башни‑цитадели. Чтобы потешить гостей, выписывал терпкие вина из Аюта, а сладкие – из Акийора.
На пирах Шет обычно безмолвствовал. Говорить было не о чем. Говорить было не с кем. Он постепенно забывал варанский язык и бывшее некогда почти родным наречие Харрены, но к герверитскому еще не привык.
Его отвращение к Урайну и своему заточению перестало быть отвращением и превратилось в обыкновенную неприязнь. Такую неприязнь испытывает человек по отношению к вещам гадким, но терпимым.
Урайн посылал ему книги. Урайн пожаловал ему писчие принадлежности. Наконец, Урайн разрешил ему носить оружие – кинжал с резной рукоятью висел теперь у его пояса.
– Я доволен тобой, – сказал Урайн, когда Шет окс Лагин, преклонив правое колено, поцеловал его руку, на которой не было ни перстней, ни браслетов.

562 г ., Двенадцатый день месяца Эсон 

–  Где это – Варан? – спросил Урайн Шета окс Лапша, когда они вошли в зал, залитый зеленым светом факелов.
Это пламя могло побыть зеленым еще несколько мгновений, а потом стать ядовито‑желтым, синим, оранжевым – любым, а могло не менять цвета неделями. В обители Урайна таким было все.
– Варан? Это где‑то за морем. Я думаю, если плыть по Киаду, а потом по Орису, а потом морем Фахо, когда‑нибудь доберешься туда, – отвечал варанец, задумчиво разглядывая свои руки, которые казались ему чужими. Чего‑то не хватало на них. Перстней, что ли? Он не помнил.
– Ты бывал там? – спросил Урайн, усаживаясь на лавку, застеленную медвежьими шкурами.
Шет окс Лагин сел рядом с ним и протянул ноги к камину. Он пытался вспомнить, но что‑то мешало ему.
– Нет. Скорее всего, нет, – отвечал Шет, и тепло ласкало его ступни, освободившиеся от тесной кожи сапог.
– Где в таком случае твоя родина? – осведомился Урайн; в его голосе нельзя было уловить иронии.
– Родина? – Шета развеселил вопрос Урайна. Поразительно нелепый вопрос. – По‑моему, это совершенно не важно. – Он рассмеялся. – Но если тебе интересно, ты можешь назвать любое место и я соглашусь с тем, что именно там я и родился. Идет?
– Мне легко с тобой, Шет! – улыбнулся Урайн. – С тобой я чувствую себя вдвое сильней, чем раньше.
– Я тоже чувствую что‑то подобное. Великая Мать Тайа‑Ароан сделала так, а нам оставалось лишь подчиниться. – Беспечность Шета окс Лагина плохо вязалась со смертельной бледностью его скул, на которых играли зеленые и оранжевые сполохи пламени.
Октанг Урайн встал с лавки и присел на корточки подле камина. Каминные щипцы, которыми орудовала его ловкая рука, ворочались в углях. Сноп искр вылетел прямо в лицо повелителю герверитов, но он не отстранился и не прикрыл глаза свободной рукой.
– Но ведь нас трое среди живущих. Ты помнишь третьего? – спросил Урайн и обернулся к Шету.
Серьга в его левом ухе налилась ослепительным сиянием, идущим из бездонных глубин камня.
Шет закрыл глаза рукой. Этот зеленый свет иногда казался ему просто нестерпимым.
– Я помню его, – нетвердым голосом сказал Шет. – Элиен из Ласара. Мой Брат по Слову. Мы испили с ним из чаши разделенного горя. Наши уста были омыты Медом Поэзии. Нас связывают узы, которые крепче смерти. – И, помедлив немного, добавил: – Я не хочу помнить о нем.
– Отчего? – Голос Урайна был мягок, словно шелковистый аспадский ковер.
Шет пожал плечами – раздраженно или просто растерянно?
– Мне больно знать, что я никогда не увижу его больше.
– Полно, Шет. Пройдет совсем немного времени, и он будет здесь, в Варнаге. Я видел, как его войско выступило из Харрены и направляется в эти места. Скоро мы будем сидеть в этом зале втроем, а Сармонтазара будет пустой тенью под нашими ногами.
– Не думаю. – Шет заметно помрачнел.
– Чем питаются твои сомнения?
– Мне кажется, Элиен не позволит надеть себе на плечи багровый плащ, – сказал Шет, и его взгляд утонул в яростном биении пламени.
Урайн сложил пальцы в замок и плотно сжал ладони. Если бы между его ладонями сейчас оказался стальной шар, он разлетелся бы" вдребезги, не выдержав напора ярости, не находящей себе ни выхода, ни предела.

Глава 14
ПРИГЛАШЕНИЕ В ВАРНАГ

562 г ., вторая неделя месяца Наюд 

Была середина осени, но казалось, что стихии ускорили свой бег и уже наступила зима. Холодный ветер, насыщенный первыми колючими снежинками, напоминал ему о северных землях.
Шаг за шагом, на низкорослом коне ноторов, который страдал от холодов гораздо сильнее, чем то случилось бы с его северными собратьями, Элиен приближался к Киаду, за которым лежала Земля Герва, Земля Вязов. Новая вотчина Хуммера. Гнездовье кутах.
Знак Разрушения, которому неукоснительно следовал Элиен и с которым он соотносил свой путь на север, пролегал через Варнаг. Элиен не понимал, каким образом следует действовать, чтобы побывать там, под самым носом Урайна, и в то же время остаться в живых.
К тому же Знак Разрушения не оканчивался в Варнаге, отнюдь. В этом случае задача значительно упрощалась бы. Но Знак Разрушения, проходя через Варнаг, продолжался дальше, доходя до самого сердца страшного Лон‑Меара, о котором Элиен не знал ничего.
Итак, предстояло войти в Варнаг. Предстояло выйти из него. И, пройдя вдоль Киада, через земли герверитов, проникнуть в сердце Лон‑Меара. И все это – не выпуская из рук Поющего Оружия. Перехитрив Урайна, перехитрив кутах, перехитрив Хуммера.

* * *

Если не считать Город Пустоты человеческим жилищем, – а он, со всей очевидностью, давно уже таковым не являлся, служа пристанищем призракам прошлого, – это было,первое человеческое жилище, встреченное сыном Тремгора за последние четыре недели.
Деревня на глинистой круче над южным берегом Киада насчитывала не более трех десятков дворов. Повременив с полчаса под прикрытием стога подгнившего сена, Элиен заключил, что в деревне, похоже, никого нет.
Ни дым очагов, ни обычная хозяйственная суета не оживляли пейзажа. Да и сам факт несвежести, невостребованности сена свидетельствовал в пользу того, что уже два, а может, и все четыре года здесь не живут ни люди, ни даже пресловутые крикуны. 
Элиен вошел в заброшенное селение и принялся искать место для" ночлега. Но не успел он осмотреть и десятка полуразрушенных домов, как до его слуха донеслись звуки, не сулившие ничего хорошего. Элиен выскочил на околицу.
Кажется, сбылись его худшие предчувствия. О дальний конец полусгнившей лодочной пристани терлась герверитская сагерна – парусно‑гребное судно с двумя мачтами. К ее корме швартовалась еще одна – места для двух подобных громадин у здешней игрушечной пристани просто не было, а подойти к берегу вплотную мешало мелководье.
“Сыть Хуммерова”, – пробормотал Элиен. Конечно же сагерны были полны герверитами. Передовой отряд, быстро сойдя на берег, уже поднимался по тропинке, ведущей к селению. Насколько мог видеть сын Тремгора, кутах среди них не было. Или они не показывались до времени.
Герверитов становилось все больше. Мысль о том; что он стал жертвой случайности, казалась сыну Тремгора все менее и менее правдоподобной. Отряд послан Урайном именно по его душу. В этом нет сомнений. Урайн прознал о том, что Элиен вступил в его владения, и не замедлил принять меры.
Коль скоро гервериты пришли именно за ним – прятаться бессмысленно. Они перешерстят здесь каждую травинку, но рано или поздно найдут опасного харренита.
А бежать было просто нельзя. Не найдя его в деревне, гервериты наверняка вызовут подмогу и предпримут всеохватный поиск на юг, на запад и на восток. За один‑два дня расширяющийся круг поиска либо вытес‑
нит сына Тремгора из пределов, означивающих допустимое отклонение от Знака Разрушения, либо принудит его принять бой.
Значит, он встретит недругов здесь и сейчас: в полном соответствии с Уложениями Айланга, лицом к лицу, с оружием в руках!
Сын Тремгора, наблюдавший за размазанными силуэтами герверитов сквозь затянутое бычьим пузырем оконце ближайшего к околице дома, принял решение. Он забросил за спину свой плечевой сарнод с пожитками и подтянул ремни на щите. Железный блин должен сидеть на руке как влитой, раздери вас огненные псы Гаиллириса!
– Что, кровушки захотелось откушать?! – гаркнул Элиен, выскакивая на улицу.
Глаза его затопила алая, словно маковый цвет, ненависть. Вскрикнул меч Эллата, положив начало кровавому делу. Очень скоро сын Тремгора отправил к праотцам троих.
Еще четверо спешили на помощь своим соплеменникам. Но, сраженные харренской сталью, эти воины тоже один за другим повстречали землю, задыхаясь в кровавой сухотке.
Только последний, четвертый, все‑таки ухитрился обойти Элиена сзади и нанес ему удар в левый бок, который оказался бы роковым, если б не резкая, хотя и припоздавшая на миг отмашка щитом. –
Было очень больно. Но боль лишь раззадорила Элиена, и он почувствовал небывалый прилив мужества. Осознание того, что, будь он несколько более ловок, предательского удара герверитской стали могло бы и не быть, придало ему отваги и решимости.
– Со мной отцы Харрены! – Элиен бросился на врагов и начал косить герверитов, словно те были вылеплены из паршивой глины, а он изваян из царственной бронзы.
Дыхание его было ровным и безмятежным. Элиен не знал ни страха, ни усталости. Он дрался за десятерых. Сыновья Вязов Герва валились, сраженные мечом Эллата, мертвый на раненого, живой на мертвого.
Сын Тремгора добивал упавших. Он не знал милосердия – милосердие не для герверитов. Горе побежденным!
Уложив еще не менее дюжины противников, Элиен краем глаза заметил, что двое герверитов изготовились спрыгнуть с крыши низенькой постройки, похожей на хлев, чуть ли не прямо ему на голову.
– Разрази вас Гаиллирис, проклятые трубочисты! – взревел Элиен и метнул в них подобранную герверитскую секиру. Секира была пущена с такой силой, что расколола череп заказанному Элиеном у Гаиллириса “трубочисту”, раскололась сама вместе с рукоятью и брызнула во все стороны разящими осколками.
Эти осколки едва не выбили глаз второму. Вне себя от досады и злобы, он метнул в сына Тремгора копье; щит Эллата выдержал удар, но Элиен упал – герверит был дюжий и недаром его шлем украшала ушастая шкура с головы медведя.
Издав буквально медвежий рык, герверит спрыгнул вниз. Но на землю упало лишь его бездыханное тело – выдернутый Элиеном из‑за сапога ближайшего мертвеца метательный нож повстречался с горлом воина‑медведя.
Заслужив блистательным смертоубийством сладкие мгновения передышки, Элиен сбросил плащ, отер пот со лба и огляделся.
Да, многие и многие пали от его меча. Вот этого он достал колющим ударом в бок, тех двоих – красивым росчерком меча снизу‑вверх‑влево и затем вправо‑назад‑влево с подкрутом. Худощавому парню с длинными, тонкими, будто бы украденными у сома усами, сломал челюсть ударом щита и добил уже на земле, переломав каблуком шею… Страшны дела твои, младший жрец Гаиллириса!
От его меча пали многие, но недругов оставалось еще не менее восьми десятков. Урайн знал, какая кровавая баня ждет его людей при встрече с Элиеном, и потому выслал воинов с избытком. Кроме того, сын Тремгора нужен был ему живым, и только живым. Именно по этой причине на сагернах не было ни одного кутах, а метили нападающие исключительно в щит, ноги и руки харренита.
Гервериту, который чуть было не заколол Элиена, крупно повезло, что он погиб от руки сына Тремгора. Если бы Элиену было нанесено смертельное ранение, а сам убийца остался бы жив, кара Урайна была бы куда хуже смерти.
Что же до кутах – Урайну было жаль терять птицеголовых. Зная таланты Элиена и силу меча Эллата, он не хотел расставаться даже с пятью драгоценными, неуязвимыми для обычного оружия бойцами. Проще было завалить Ласарца мясом своих подданных – вполне уязвимых, а потому малоценных бойцов.
Перекрыв Элиену все пути к отступлению, главный отряд врагов дожидался, когда же передовая группа, обратясь в бездыханные тела, освободит для них место в сече и уступит им почетное право захватить обессилевшего харренита.
– Герва! – в восемьдесят глоток проорали они и пошли вперед, оголяя свои широченные мечи‑тесаки с односторонней заточкой и легким обратным прогибом.
Белые чаши на щитах. Мясницкие топоры. Элиен уже видел все это. На Сагреале.
Кольцо герверитов сужалось вокруг Элиена. Он был ранен в колено, его ключица была обнажена скользящим ударом герверитского тесака, еще одна – колотая – рана не давала о себе забыть, отдаваясь болью при каждом вздохе. И тем не менее сын Тремгора был полон решимости сражаться.
Но гервериты изменили бойцовскую повадку и наконец проявили нечто, отдаленно напоминающее сообразительность. Более ни один герверит не спешил сойтись с ним в рукопашной.
Ближайшие, к Элиену гевериты подались назад, а место мечей заняли копья выступивших вперед свежих бойцов. Не очень длинные, но вполне убедительные древки с внушительными наконечниками (один удар на глубину в четыре пальца в любое место туловища – и рана смертельна) протянулись к Элиену со всех сторон, как спицы – к ступице колеса.
Дружно гикнув, гервериты подались вперед все разом. В Элиена со всех сторон уперлись наконечники. Теперь он и вздохнуть толком не мог.
– Наш властитель, Октанг Урайн, велел нам доставить тебя в Варнаг живым! – услышал Элиен голос из‑за спины. – Но если ты не угомонишься, мы переломаем тебе руки!
Элиен кое‑как свернул голову набок и краем глаза увидел говорящего. Это был человек средних лет, в стальном шлеме, отличавшемся от других строгостью форм, цельной ковкой, позолоченными нащечниками и отсутствием рогов, а равно и прочих варварских украшений.
– Вложи меч в ножны и следуй за мной! – приказал герверит.
– Я не подданный Урайна, – ответил Элиен. – Я не желаю подчиняться его распоряжениям и имею на это право.
– Если ты не пойдешь с нами по доброй воле, то я, Иогала, Первый Камень Под Царской Стопой, прикажу увести тебя силой. Ты получишь в горло шип с сонной травой и упадешь на землю без памяти и воли. Разумеется, руки мы тебе тоже переломаем. И запомни: я три раза не повторяю.
Элиен вложил меч в ножны.
– Будь по‑вашему, – процедил он сквозь зубы.

* * *

Элиену досталась каморка, расположенная в корме судна. В ней можно было стоять. Можно было сидеть. Но на то, чтобы лежать, уже не хватало места.
Оружие Эллата покамест было с ним. Это утешало Элиена, ведь в какой бы роли он ни следовал в Вар‑наг – в роли пленника или в роли победителя, – Тиара Лутайров все равно продолжала описывать Знак Разрушения.
Элиен догадывался, что оружие Эллата не отобрали у него лишь потому, что никто не отваживался подойти к нему ближе чем на четыре локтя. Столь впечатляющим было побоище, учиненное им в заброшенной деревне.
Изредка к двери каморки, служившей Элиену временным жилищем, наведывался Иогала. Он собственноручно приносил пленнику пищу, воду и целебные мази для ран.
Последними харренит горделиво пренебрегал, опасаясь коварного подвоха со стороны Урайна. Кто знает, какими заклятьями и заговорами сопровождалось приготовление этих снадобий?
– Варнаг! – заорал кормчий, и этот крик сразу же подхватили гребцы, которые радовались провозвещенному этим словом отдыху.
Элиен ступил на сходни. Сбылось. Тиара Лутайров оказалась в сердце Земли Вязов. Дороги судьбы вновь пересеклись с дорогами силы – в этот раз на берегу Киада.

ПУТИ ЗВЕЗДНОРОЖДЕННЫХ 

562 г ., Восемнадцатый день месяца Эсон 

–  Щенок! – Взбешенный Октанг Урайн ворвался в комнату Шета, словно вихрь, задумавший поглотить все и вся, без жалости и без различий. – Как ты смел вмешаться?!
Шет лежал на циновке и смотрел в потолок, нависающий над ним немилосердным деревянным небом. Он знал Кавессара. И вчера он вспомнил его.
Варанец был готов к тому, что Урайн будет взбешен. Ему, собственно говоря, было почти безразлично. Элиен ушел живым из этой битвы, и ему не нужно будет примерять багровые плащи.
Кавессар переплыл Сагреалу и переправил Элиена на своих плечах. Это было непросто – устроить, чтобы все произошло так, как произошло. Но ему удалось. Завладеть сердцем Кавессара – задача, посильная только Звезднорожденному. Благо Шет был им.
Урайн может злиться, сколько ему угодно. Он вырезал харренское войско – Шет и бровью не повел. Он смешал с землей грютскую конницу – Шету безразлично. Он не дал глупым беспомощным людям освободить Шета – пусть, ему ни к чему освобождение. Шету не хочется на родину.
Однако Элиен… Воля Брата по Слову должна остаться при нем. Ему нечего делать в Варнаге. “Щенок” – подумаешь! Шет даже не повернул головы в сторону вошедшего Урайна.
– Никогда не пробуй использовать силу, подаренную тебе мною, против меня, – зашипел Урайн.
Острый носок сапога владыки герверитов впился в левый бок Шета. Варанец не издал ни звука. Он лишь подобрал колени к животу, ожидая новых ударов.
Следующий удар не заставил ожидать себя. Он пришелся по незащищенным почкам Шета. Урайн был зол, глаза его полыхали иссиня‑черным огнем.
– Я знаю, ты видел все, что произошло близ Сагреалы.
– Я видел, – подтвердил Шет, сплевывая кровь. – Твой Иогала не такой тупица, каким казался мне все это время.
Еще удар.
– Мы победили, но мне не нужна эта победа! – хрипел Урайн.
Шет глянул на него снизу вверх, но в его взгляде не было мольбы о спасении. Скорее безразличие и готовность перенести какие угодно муки.
Ради чего? Даже это было безразлично Шету.
Он смежил веки. Элиен – жив, он бредет по лесу, покрывающему левый, восточный берег Сагреалы. На том берегу Урайн не властен над событиями. Элиен в безопасности. Снова удар. Шет окс Лагин закашлялся.
– Ты завладел Кавессаром и пошел против меня. Ты забрал у меня Элиена. Ты не достоин больше моего доверия.
– Это неправда, – возразил Шет, приподымаясь на локте. – Я не враг тебе. Но пленение Элиена мне нестерпимо.
Октанг Урайн присел перед варанцем на корточки, и его переливающиеся глаза впились в глаза Шета. В душе его боролись корысть и бешенство.
– Положим, так, – бросил наконец правитель герверитов, и звонкий удар кулака отправил голову Шета обратно на пол. – Нас рассудит Тайа‑Ароан.
Но Шет не слышал. Висок варанца поцеловал греовердовую плиту, и сознание отказалось служить ему. Тайа‑Ароан? Разве вмешивается она в дела людей, даже если эти люди – Звезднорожденные?

* * *

Шет пробирался через липкую окровавленную массу, предназначение которой было скрыто от него багрово‑красным туманом, затянувшим его рассудок. Со всех сторон тело его было стиснуто упругими стенами, чудовищные спазмы сотрясали всю окружающую его нечеловеческую плоть.
Кости его хрустели, под черепом пульсировала боль. Он пробирался вперед, но движения его растворялись в беспорядочных волнах, стискивающих его со всех сторон. Кара Урайна. Вот чем приходится платить за сердце Кавессара. Кто такой Кавессар? Шет окс Лагин должен быть наказан за самоуправство. Кто это, Шет окс Лагин?
Утроба чавкала и завывала. Жидкость, сочившаяся из ее стек, смердела гнилостью. Куда теперь? Шет пробирался вперед, но не знал, что ждет его там. Он задыхался. Впереди был воздух. Где? Что такое воздух? Где это, Сагреала?
Он казался себе крохотным червем, пробирающимся через разлагающий труп. Он чувствовал себя младенцем, намертво зажатым в закрытом куполе живота. Он осознавал себя цыпленком, не нашедшим в себе сил вылупиться из яйца и отравленным собственными испражнениями.
Его руки были ластами тюленя. Его глаза были галькой, обтесанной тысячелетней волной моря Фахо. Что это за море? Почему ему нельзя помнить о нем? Кто ему запретил помнить? Элиен? Что это за человек? Неужели он знает его?
Вперед. Шет работал руками и ногами изо всех сил, но вязкая масса, в которую он был погружен с головой, не пускала его, облепив кожу и забив рот. Свет и воздух – не для него. Он будет барахтаться здесь, пока не задохнется, пока его легкие не заполнятся до отказа слизью.
Может быть, лучше перестать сопротивляться, успокоиться и уйти?
Но воля к жизни была сильнее самого Шета. Он полз. Он карабкался. Бился головой о преграды, которые то возникали перед ним, то исчезали. Нет выхода. Нет бегства, нет спасения. Что такое спасение?
Шет пребывал вне времени и вне пространства. Где‑то поблизости Шет ощущал присутствие Урайна. Но тот не желал помочь ему. Он смотрел и слушал. И Шет не просил его о помощи, зная, что это бесполезно.
Он рвался к выходу, в существовании которого он вовсе не был уверен. Он вздохнул в последний, как ему показалось, раз. Только теперь Шет понял, что не ведает ни о чем, кроме крови и слизи, окружавших его.
“Будь проклято все!” – был его беззвучный крик. И только тогда великая утроба Матери Тайа‑Ароан отпустила своего сына, пожаловав ему облегчение.
Но Шет забыл, что такое облегчение. Радость покинула его навсегда.

* * *

Крысы были повсюду. Казалось, они заполонили весь подвал без остатка. Тяжелые сапоги, доходящие до самых бедер, были сработаны из дубленой телячьей кожи и усилены железными пряжками. Даже самой зубастой крысе не удалось бы прокусить их. И все‑таки путешествие через этот смердящий и кишащий телами крысятник казалось смертельно опасным.
Шет, белоручка, выросший баловнем именитого‑дворянского семейства, никогда не бывал в дворцовых подвалах, считая это занятие прерогативой черни, чей удел – вечное услужение. Иное дело Урайн. Он не обращал на животных, копошащихся в грязи и отбросах, никакого внимания. Его предки не были чистоплюями.
– Великая Мать Тайа‑Ароан никогда не ступала ногой на землю, – вещал Урайн, расшвыривая животных носком своего сапога, чтобы не раздавить ненароком. Урайн никогда не был склонен к подобной политике по отношению к людям. – Все, кто удостоились зреть ее, зрели ее сидящей на крысе.
– О ком это ты? – переспросил Шет, который был слишком поглощен своим желанием не упасть, не раздавить и не испачкаться.
– Вот о них. О крысах. – Урайн первым подобрался к двери, путь к которой, собственно, и пролегал через подвал, столь густо населенный.
Ключ с восемью бороздками провернулся в замке, и дверь открылась. Они вошли в неправдоподобно огромное помещение, стены которого были расчерчены на квадраты. Каждый такой квадрат имел в центре по бордовому кругу, который, если присмотреться получше, был набран из пластин отменной яшмы – сакрального камня Южной Сармонтазары.
Шет недоумевал: кому и зачем понадобилось устраивать на такой глубине столь щедро отделанные помещения и отчего вход сюда выглядит столь заброшенным и всеми забытым?
Но Урайн, похоже, не был расположен к разговорам. Оставив Шета любоваться интерьером, он направился к противоположной стене, на которой из разноцветной яшмы был сложен глаз, в чьем зеленом зрачке отражалось все происходящее в комнате.
Урайн вел себя не совсем обычно. Подойдя к глазу, он почтительно и низко поклонился, хотя поблизости не было никого (если не считать самого Шета окс Лагина), кто мог бы ответить на поклон.
Через некоторое время из пола прямо перед Урайном поднялась тумба из белого греоверда. Черный ларь, покоившийся на тумбе, был открыт Урайном без помощи рук. Он лрошептал заклинание – и крышка отворилась. Два двуручных меча были Урайну добычей.
Он вернулся к Шету, застывшему возле самого входа в зал, держа в обеих руках по мечу, которые отличались один от другого лишь длиной лезвия. Один, с лезвием более длинным, он передал Шету окс Лагину; тот принял его, покорно и скучно, будто получил источенное червями древко дряхлого штандарта.
– Мы должны выйти на середину зала, – ничего не выражающим тоном сообщил Октанг Урайн, и Шет заметил на его лице следы тревоги.
–  Зачем?
– Наберись терпения, Шет. Тайа‑Ароан не жалует тех, кто торопится.
Шет последовал примеру Урайна без особого энтузиазма и остановился, когда герверитский тиран подал ему соответствующий знак. Взгляд Шета требовал комментариев.
– Сейчас мы сразимся с тобой, Шет, и это не будет ни убийством, ни потехой.
– С каких это пор ты вошел во вкус бескровных поединков? – вяло поинтересовался Шет, потерявший в плену всякую приязнь к оружию.
– Сейчас не время разглагольствовать, – прервал его Урайн, не столь изысканно вежливый, как тот несравненный Октанг Урайн, каким он хотел себе казаться. – Защищайся. В твоих руках – меч Тайа‑Ароан. В моих руках – тоже. Это оружие не поможет ни мне, ни тебе. В нем нет силы.
Шет окс Лагин лениво восставил свой меч против меча Урайна. Нет силы. Предположим, что так. Весьма вероятно, да. Потому что когда Урайн со своим оружием – драться с ним бесполезно. Не выкован еще такой меч, с которым имеет смысл ходить против Когтя Хуммера.
– Кто ты? – спросил правитель герверитов, Длань Хуммера.
– Меня зовут Шет, я твой брат и союзник, – отвечал Шет окс Лагин несколько медленнее, чем следовало бы.
Первый выпад Урайна был похож на бросок рыси: молниеносен, легок и жесток. Шет едва успел закрыться и отойти. Он не рассчитывал, что придется драться всерьез. Урайн воспринял поведение Шета как должное и продолжил.
– Ты соврал мне. – Он недоверчиво улыбнулся, приближаясь.
– Клянусь – нет! – недоуменно возразил Шет.
Утроба Тайа‑Ароан отпустила его, лишив памяти обо всех существенных вещах, оставшихся в прошлом. Включая самое себя.
– И все‑таки да! Тебя зовут Шет окс Лагин. Ты послан варанским князем Лотаром окс Миланом в Варнаг, твое посольство перебито, а ты пленен владыкой герверитов. Разве тебе не известно об этом? – Еще не закончив фразу, Урайн метнулся к Шету.
Тяжеленный меч неминуемо обрушился бы на голову Шета, если бы умение фехтовать не было впитано тем вместе с молоком матери. Шет ушел в оборонительную стойку и выдержал удар. Он выдерживал и не такие удары, помнилось ему смутно.
По вискам Шета стекали струйки холодного пота. То, что говорил Урайн, звучало как бред пьяного прорицателя. Баранский князь Лотар окс Мидан – кто это? Какое посольство? Его друг выжил из ума?
– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – сказал Шет и опустил меч.
Он был слишком тяжел для него. Быть может, тому самому послу из Варнага он пришелся бы впору, но не ему. На двуручных мечах сражаются либо избранные судьбой бугаи и “медведствующие воины” из северных легенд, либо болтуны и дамские любезники. Он не из таких.
Урайн был явно доволен произведенным эффектом и именно поэтому предавался напускному раздражению:
– Что же ты стоишь, словно блудница, выглядывающая мужчину? Защищайся, Шет окс Лагин! Твой Брат по Слову скоро будет здесь. Ты знаешь, чего ему это будет стоить. – Урайн пытался раззадорить сонного Шета.
“Защищаться и нападать – по сути, одно и то же”, – отметил про себя Шет и описал мечом замысловатую дугу, окончание которой приходилось как раз в районе плеча его противника. На закраинах его ленивой памяти чудом удержались сведения о том, как это делается. Урайн встретил его клинок защитой Эстарты.
– Твой Брат по Слову, Элиен из Ласара, в моих руках, и, даю голову на отсечение, ты болен мыслью вновь освободить его. Разве нет? – Улучив момент, Урайн подскочил к Шету и нанес удар снизу.
Но не тут‑то было. Искони варанцы фехтуют лучше герверитов. Даже если лениво обороняются. Даже если их рассудок затемнен покровами Хуммера. Шет нанес ответный удар, который едва не стоил Урайну руки.
– Ты морочишь меня! – твердо сказал Шет, который постепенно осваивался в роли рубаки. Только вот разговоры. К чему эти разговоры? Во время поединка не следует болтать, это знает каждый. – Ты говоришь о людях, которых я не знаю, и попрекаешь меня мыслями, которых у меня нет. Зачем?
Урайн был доволен. Но испытание еще не кончилось.
– Мы в зале Великой Матери Тайа‑Ароан. Сейчас она смотрит на нас. Посмотри же и ты на нее.
Урайн опустил меч, означивая передышку и одновременно предоставляя Шету возможность последовать его совету. Шет с облегчением опустил оружие.
Он ожидал увидеть женщину с ожерельем из человеческих зубов на шее или старуху в одеяниях из человеческой кожи. Но это было бы слишком просто.
Осмотревшись, Шет заметил, что багровые круги, вправленные в квадраты, на которые были разбиты стены, – вовсе не круги, а своеобразные белки неведомых глаз, которые за время поединка обрели и объем, и подвижность. В иное время он, пожалуй, был бы не на шутку испуган этим превращением.
На белом греоверде стен проступили веки, огромные зеленоватые ресницы теперь обрамляли глаза Великой Матери. Время от времени то один, то другой глаз смаргивал. Наверное, это было ужасно. Исходящие из глаз бордовые лучи, заметные под определенным углом зрения, пронзали его насквозь и едва ощутимо щекотали кожу.
Но Шет не испугался и не испытал отвращения. Это было в порядке вещей. Пускай смотрят. Шет не чувствовал неловкости. Он не ответчик и не истец. Ему все равно.
– Ты видишь ее? – Голос Октанга Урайна скорее утверждал, чем спрашивал.
– Да, – безразлично ответил Шет.
– И ты не боишься?
– Мое сердце остыло, и теперь у меня нет страха. Пусть видит и она меня.
Внезапно Урайн снова бросился на него с мечом. Поединок не окончен. Шет, ведомый скорее инстинктом, чем рассудком, отстранился и парировал удар. Клинок Урайна упал на пол. Брызнули зеленоватые искры.
– Хорошо, – сказал Урайн. Его дыхание было частым и прерывистым. Шет все‑таки остался бойцом. Варанцы остаются вринами, даже когда перестают быть варанцами. – Ты прощен, Звезднорожденный Шет. Я сотру Сагреалу из своей памяти так же, как стер из твоей. Больше для тебя не существует ничего, кроме Гласа Хуммера и бордовых покрывал Великой Матери. Элиен мертв для тебя, узы братства разорваны. Я вижу это.
Шет бросил на противника взгляд, полный недоверия. О чем это он? Разве были у него братья? Пускай некий Элиен мертв, но какое дело ему до смерти какого‑то незнакомца?
Он почувствовал, что ему смертельно надоело все происходящее. Ему наскучил Урайн, который говорит вещи, которые непонятны, и наносит глупые, неумелые удары. “На его месте я бы самолично отрубил голову своему учителю фехтования. Он не научил Урайна ничему путному”.
Шет окс Лагин опустил меч и зашагал по направлению к выходу из зала. Крысы. Он будет расшвыривать их ногой и топтать тех, что не успели скрыться.
Удар Урайна настиг его у выхода. Легкий панцирь, надетый на тело Шета, хрустнул, словно яичная скорлупа. Из раны в спине потекла кровь.
Шет обернулся – его противник испытующе глядел на него, чуть склонив голову набок. Так, наверное, смотрит ребенок, ради потехи оторвавший– шмелю крылья. Меч ТаЙа‑Ароан со следами крови Шета был опущен. Разумеется, нанеси Урайн более сильный удар, с Шетом было бы покончено.
– Я могу убить тебя, – вкрадчиво сказал Урайн и улыбнулся, глядя на то, как белый греоверд понемногу становится красным.
Но Шет не изменился в лице. Урайн ударил его? Зачем? Разве в этом есть польза?
– Я не боюсь смерти, – сказал Шет, глядя на глупую красную жидкость, запятнавшую его белую как снег ладонь.

Глава 15
ВАРНАГ

562 г ., Двадцать первый день месяца Наюд 

Перед Элиеном разошлись последние, третьи, ворота. Прошлой осенью на этом месте стоял Шет окс Лагин, еще не догадываясь, какая участь его ожидает за тяжелыми постанывающими створами из… Горного хрусталя? Лунного камня? Элиен, как и Шет, не знал этого.
И весь дальнейший путь Элиена до самого трона Урайна тоже в точности повторял путь Шета.
Ровные как стрелы улицы, вымощенные каменными плитами. Кузницы, арсеналы, казармы. Ступенчатая цитадель Тайа‑Ароан.
Подъемник. Ярко освещенные коридоры, непроглядный морок в глубоких нишах. Двустворчатая дверь.
– Владыка Земли Герва готов принять тебя, – сказал Иогала и, заранее согнувшись пополам в исполненном раболепия поклоне^ отворил дверь перед сыном Тремгора.
Элиен вошел, но ни Иогала, ни вооруженные до зубов гервериты не последовали за ним. Вот оно, сердце тьмы.
Тронный зал Урайна. Здесь он отдает приказания казнить, не миловать. Здесь он лелеет и облекает в плоть и кровь свои планы. Здесь он принимает гостей. Дорогих гостей, надо полагать.
Элиен сделал два шага по направлению к трону, который, как ему казалось, пустовал. Быть может, Урайн приготовил очередной дешевый трюк и сейчас неожиданно выйдет из какой‑нибудь потайной двери? Элиен обшаривал взглядом стены.
Окон в тронном зале Урайна было предостаточно, но все они были закрыты плотными и тяжелыми завесами. В зале царил полумрак.
Элиен сделал еще два шага. Ни Длань, ни Уста, ни Чресла Хуммера не изволили появиться. “Сучья Лапа, Гнилая Пасть, Вислый Хрен”. – Элиен пытался хоть немного приободриться, одаривая Урайна все новыми и новыми звучными эпитетами.
Трон Урайна был деревянным. Это было необычно, поскольку ни в одной из известных Элиену стран правители не считали простое дерево достойным своего царственного седалища. То ли дело золото, серебро, нефрит, драконова кость или даже кусок какого‑нибудь древнего Чудовища Хуммера.
Урайн деревом не брезговал. Под широкими кронами вязов выросло войско герверитов. Именно из вязов Земли Герва черпали свои силы его воины. И еще много красивой лжи в подобном духе могли породить ораторские таланты Урайна.
Элиен не сомневался в том, что Урайн, как и всякий тиран‑самородок, исключительно красноречив и его болтовню повторяет сейчас все Большое Междуречье. Голодным крестьянам небось только и остается утешения, что “сам Хозяин Урайн сидит на простой деревянной скамье; как и мы”.
– Да будут твои дни беспечны, любезный брат мой, – раздался голос Октанга Урайна за спиной Элиена.
– Никогда еще не были они беспечны, – бросил тот, оборачиваясь на голос. “Любезного брата” он проигнорировал.
– Все принадлежит будущему, – спокойно и тихо сказал Урайн, медленно приближаясь к Элиену.
– Верно, – оценивая расстояние между собой и Урайном, согласился Элиен. – Но я не вижу в будущем тебя.
– Твоя рука устала сжимать меч, Элиен.
Октанг Урайн остановился в семи шагах от него. Далековато. Но он, Элиен, будет хуже последней голохвостой крысы, если упустит свой шанс.
– Ненависть – плохое вино. Твой взор замутнен. Можешь ли ты разглядеть далекий огонь сквозь изморозь на оконном стекле? – спросил Урайн тоном философского трактата.
– Едва ли. В этом случае надлежит разбить окно.
Октанг Урайн одобрительно хмыкнул и промолчал. Он стоял, скрестив руки на груди, вполоборота к Элиену. Теперь сын Тремгора наконец‑то имел возможность разглядеть своего врага как следует.
К огромному удивлению Элиена, Урайн вовсе не был стар. На вид ему было не более тридцати, однако с равным успехом он мог оказаться и двадцати пяти, и сорока лет от роду. Хуммер полностью меняет человеческую природу.
Руки Урайна были руками молодого изнеженного аристократа, но толстая мускулистая шея выдавала в нем выносливого и сильного мужчину. Волосы Урайна имели цвет осенней грязи и спускались на плечи прямыми и длинными прядями. Присмотревшись, Элиен обнаружил, что это не пряди, а крохотные косицы, на которые то здесь, то там нанизаны бусины и тусклые самоцветы.
Украшений на Урайне как будто не было вовсе, если только они не скрывались под пурпурным плащом, облекавшем правителя герверитов от горла до пят. Ни одного перстня, ни одного браслета.
Но нет! Элиен заметил, что в левом ухе герверитского тирана сияет громадный зеленый гранат, который поначалу укрылся от его взора за прядью волос.
Элиену стало интересно, есть ли такой же в правом ухе. Присмотревшись, он обнаружил, что нет ни граната, ни второго уха.
Сын Тремгора нашел это очень странным и долго не мог оторвать взгляд от правого уха Урайна. Уха, которого не было.
– Ты пялишься на меня, словно на прокаженного, – сказал Урайн, явно довольный тем вниманием, которое оказал его внешности Элиен.
– Конечно, ты прокажен. Гляди, у тебя уже отвалилось одно ухо, – сказал Элиен, испытывая прилив бесшабашного веселья. Он уже ступил на Путь Воина. – Скоро начнут обсыпаться и другие выступающие части, – добавил он, припомнив казарменный юмор упокоенного его стараниями Эрпореда.
Урайн улыбнулся одним уголком рта:
– Ухо на месте, любезный брат мой. У тебя еще будет время присмотреться к нему получше и понять, что оно служит мне не хуже прочих выступающих частей.
Элиену показалось, что Урайн намерен разговориться. А когда человек попадает в плен к своему красноречию, он теряет бдительность.
Время пришло. Сын Тремгора не думал о том, что будет дальше. Идти Путем Воина – означает довериться ритму певучих содроганий пронизывающей все Гулкой Пустоты – далекому отголоску родовых схваток мира. Довериться ритму полностью и раствориться в нем без остатка.
Элиен прыгнул, как пятнистый хищник Онибрских гор, вкладывая всю силу своего духа и своей ненависти в устремленный к сердцу Урайна меч. Но ненависть ушла в ничто, и Поющее Оружие промолчало. Клинок ушел в пустоту.
Элиен упал, готовый встретить смерть. В тот момент он не думал, что Урайн, если бы хотел, уже давно мог бы убить его.
– Что за люди эти Звезднорожденные. – Урайн цокнул языком. – Вставай.
Элиен быстро вскочил на ноги, с досадой замечая, что его и Урайна по‑прежнему разделяют семь шагов. Но он мог поклясться, что Урайн даже не шелохнулся!
Сыть Хуммерова! Что еще можно сказать?
– И спрячь свой меч в ножны, – добавил Урайн, показав глазами на безвольно распластанный на полу клинок. – Оружие – плохой толмач в просвещенной беседе.
Сказать, что Элиен был подавлен, значило не сказать ничего. Стараясь не растерять остатки своего достоинства, он твердой рукой поднял меч и вернул его ножнам.
– Хорошо, что ты выплеснул свой гнев сейчас, – начал Урайн, заложив руки за спину и принявшись расхаживать взад‑вперед по залу. – Теперь ты готов слушать.
Элиен действительно был готов. Лучшее, что он мог сейчас сделать, – забыть о своем позорном покушении на Урайна.
– Я понимаю, что тобой сейчас двигала обида. Тобою вообще все время движет обида побитого мальчика. И ты вправе быть на меня в обиде. Я, возможно, поступил не лучшим образом, когда послал своих людей с наказом доставить тебя в Варнаг любой ценой.
Элиен понял, что если он начнет пререкаться с Урайном и вести с ним беседы вокруг да около Права Народов, то все равно он останется в дураках, а Шет окс Лагин – в плену. А потому Элиен решил не тратить даром слова на витийство в обществе Хуммеровой Длани и, проигнорировав слова Урайна, в особенности насчет “побитого мальчика”, ответил вопросом на вопрос:
– Ты пленил моего брата. Пусть. Ты приволок меня сюда. Пусть. Теперь скажи мне: зачем?
Октанг Урайн прекратил расхаживать и с любопытством воззрился на Элиена. Он явно был разочарован прямолинейностью северянина.
– Харренская искренность всегда пленяла меня, Элиен. – Голос Октанга Урайна был сладок, как Мед Поэзии, и это раздражало больше всего. – Я отвечу на твои вопросы по порядку. Во‑первых, я вовсе не желал, чтобы визит в Варнаг причинил тебе неудобство. Но у меня не было уверенности в том, что ты захочешь навестить меня, и потому я был вынужден проявить настойчивость. Если кто‑нибудь оскорбил или задел твои чувства по дороге, обещаю тебе – двери мира живущих закроются перед ним сегодня же. Так что прошу воспринимать все, что произошло, как естественную реализацию предопределения. Нам предопределено было встретиться – и мы встретились. Забудем о мелочах. Я, например, не в обиде на тебя за жизни многих и многих своих подданных, загубленных тобой на Сагреале и у берегов Киада.
– Положим, – мрачно процедил Элиен.
– Идем далее. Ты хотел знать, отчего Шет окс Лагин пребывает здесь, в Варнаге. Он не пленник. Тот инцидент, что имел место в прошлом, давно нами позабыт. Теперь между мною и твоим Братом по Слову царят дружба и полное взаимопонимание. Он не пленник более. Он может покинуть Варнаг, когда ему заблагорассудится, но он ничуть не желает этого. А потому твой вопрос кажется мне надуманным.
Октанг Урайн смотрел на Элиена с хитрым прищуром, и сын Тремгора отметил, что лицо герверита отнюдь не было безобразным. Тонкие черты, длинный, точеный нос, гладко выбритые скулы – что вообще не в обычае у герверитов, – бескровные, но правильные губы.
– Этого не может быть, – не восклицая, не удивляясь, а утверждая, сказал Элиен. Он не верил. Он действительно не верил, поскольку нельзя верить в невозможное.
– Отчего же, Элиен? Варнаг с недавних пор – не самое скучное место на свете, и нет ничего необычного в том, что Шету здесь интересно и привольно, – ответил Урайн, описывая рукой полуокружность, которая должна была, видимо, означить привольность варанского пленника.
– Шет окс Лагин – мой брат, и я знаю его лучше, чем себя самого. Ему нечего делать здесь. К тому же если все по твоим словам и он не пленник, то отчего наши войска встретились на берегу Сагреалы? Отчего сам Шет не уладил дело миром? Не подал о себе вестей, не повидался со мной? Быть может, оттого, что был к этому моменту уже мертв?
– Мертв? – переспросил Октанг Урайн. – Неужели мой нрав видится тебе столь кровожадным и ты охотно допускаешь, что я, не имея на это никаких причин, предам смерти славного варанца?
Октанг Урайн лез из кожи вин, желая изобразить просвещенного и справедливого правителя. И нужно отдать ему должное – иногда это ему почти удавалось.
Элиен чувствовал себя неуверенно и странно. Всегда приятней видеть, что твой враг – низкая и никчемная скотина. Другие расклады всегда осложняют жизнь.
– Я не знаю твоих побуждений, – ответил Элиен, – но знаю, что тот, кто захватил мирное посольство, не постесняется и прочих беззаконий.
– Оставим в стороне эту историю с посольством. – Октанг Урайн сделал вид, что утомлен беседой, и присел на край помоста, на котором возвышался его трон.
Разумеется, он мог бы говорить с Элиеном сидя на троне. Это было бы и более сподручно – ибо за сидящим всегда преимущество, – и разумно, ведь все‑таки именно он – правитель герверитов.
Но он не захотел. Урайн преследовал другую цель – расположить к себе Элиена.
– Когда ты отпустишь меня? – спросил сын Тремгора, зачарованный блеском зеленого камня в левом ухе Урайна.
– Не ранее чем через десять дней. Когда они останутся позади, ты будешь волен распоряжаться собой, как тебе заблагорассудится. Ты сможешь идти на все четыре стороны. – Урайн будто невзначай прикоснулся к своему единственному уху с серьгой, и зеленый гранат заструился таинственным и неуловимым светом.
– Я не могу ждать столь долго!
– Таковы обычаи здешних мест.
– Но я, в конце концов, не желаю быть здесь! Мне незачем  быть здесь!
– Это неправда. Ты желаешь. Ты просто не знаешь об этом.
Зеленый гранат засиял немного ярче. Порождаемый камнем свет наполнил полумрак тронного зала. В нем тонуло все, кроме Урайна: и пол, и потолок, и колонны, и сам Элиен. Оставался только Урайн. Нет сил сопротивляться.
– Я хочу увидеть Шета окс Лагина, – сказал Элиен и оперся рукой о колонну. Голова его становилась все тяжелей и тяжелей.
– Ты увидишь его завтра же. Я обещаю тебе. Но за это ты должен будешь открыть мне один секрет.
Веки Элиена налились свинцом, он с трудом заставлял себя бодрствовать. Его тело уже не сопротивлялось сну. Но язык все еще ворочался.
– Я сделаю все, что ты хочешь, – пытаясь стряхнуть оковы сна, сказал Злиен – не слыша, что говорит, не зная, что говорит, и не ведая, говорит ли вообще.
– Скажи мне, зачем ты покинул Харрену и пустился в путешествие? Что ты искал на Хеофоре, что тебе нужно было у ноторов? – спросил Октанг Урайн, придерживая пальцами веки Элиена.
– Я искал, как победить тебя.
– И ты нашел?
– Нет, – ответил Элиен и погрузился в глубокий сон.
Зеленый свет, испускаемый гранатом, начал тускнеть. Октанг Урайн, удостоверившись в том, что Элиен крепко спит, снял с его пояса оружие Эллата. Он выдвинул клинок и долго любовался совершенством кузнечной работы, долго рассматривал Тиару Лутайров.
Затем Урайн придирчиво изучил ножны, покрытые харренскими узорочьями. Наконец он хлопнул в ладоши, и на пороге тронного зала появился Иогала.
– Доставьте его в северные комнаты. К нему – утроенную охрану. Шета окс Лагина сюда! Живо!

* * *

Настроение было настолько неплохим, что Элиену стало как‑то даже неловко. В самом деле, реальное положение дел оставляло желать лучшего. Судьба Шета окс Лагина была по‑прежнему туманна, а сказанное Урайном давало пищу для неприятных размышлений. Да, вдобавок с ним больше не было оружия Эллата – его, разумеется, прибрал к рукам Октанг Урайн.
Он находился под присмотром двух дюжин стражников, которые запрудили весь коридор. Окна его комнат, расположенные довольно высоко над землей, выходили в глухой двор, совершенно пустой и безлюдный. Высокая стена не давала видеть ничего, кроме самой себя.
Будущее было неопределенно, а прошлое – туманно. И тем не менее на душе у Элиена не скребли кошки. До того момента, пока он не вспомнил о Гаэт. О своем олененке. Но сетовать по поводу ее исчезновения означало ввергнуть себя в пучину глубокого отчаяния, которое было бы равнозначно смерти.
Элиен полулежал на толстом аспадском ковре и вкушал легкий завтрак – без опасения и без оглядки. Он в полной власти Урайна, и тот волен делать с ним все, что пожелает, вне зависимости от того, желает этого сам Элиен или нет. Задумай Урайн отравить Элиена – он бы уже сделал это, и не раз.
Элиен давно понял, что Урайну нужна его жизнь, а не смерть, а оттого ел без опаски. Пожелай Урайн подмешать ему в пищу зелье, сковывающее волю и развязывающее язык, он тоже смог бы сделать это беспрепятственно.
Впрочем, для того, чтобы развязать чужой язык, Урайну не нужны были никакие зелья. Он был слишком силен, чтобы нуждаться в травах и заговоренных порошках из арсенала недоумков, которые считают, что знают толк в древних магиях.
Элиен вспомнил вчерашнюю аудиенцию. Серьгу одноухого Урайна, точившую свет, проникающий в самые сокровенные тайники души. Он вспомнил, как постепенно терял волю и погружался в сон. Становился все более послушным Урайну. Но он вспомнил не только коварство Урайна, но и свою хитрость.
Как, сделав вид, будто он поддался колдовским чарам правителя герверитов и приспешника Хуммера, он обвел последнего вокруг пальца.
“Зачем ты покинул Харрену?” – “Я искал, как победить тебя”. – “И ты нашел?” – “Нет”.
Обрывки разговора вертелись у него в голове, словно карусель на ярмарочной площади. Даже такие, как Урайн, бывают зачастую чересчур самонадеянны.
“По всей видимости, – размышлял Элиен, – Урайн не смог пронюхать ничего о моем знакомстве с Леворго. Он не знает, что Тиара Лутайров, заключенная в мече Эллата, способна описать Знак Разрушения и погубить его могущество. Не исключено, Урайн вообще не ведает, что такое Тиара Лутайров.
Конечно, оружие Эллата теперь находится в его распоряжении и он видит, что это отнюдь не простой клинок. Но вот насколько мой меч не. прост – этого Урайну знать не дано.
Возможно, о Предназначении Тиары ему станет известно в самом скором будущем. Но пока можно надеяться на то, что его неосведомленность поможет завершить начатое мною дело. Это уже следующий вопрос – каким образом”.
И снова перед мысленным взором Элиена встал зеленый гранат. Разумеется, он обладает сверхъестественной силой, которая позволяет лишать человека воли и делать его послушным. Шет окс Лагин, если он действительно в Варнаге, наверняка не раз и не два служил мишенью для пронзительных зеленых лучей Урайна Одноухого.
С Элиеном не было теперь ни раковины Леворго, ни карты – перед самым нападением герверитов он успел спрятать их в заброшенном доме на околице того безымянного поселения на берегу Киада.
Не было раковины – и потому не с кем было перекинуться парой слов. Не у кого было получить даже самые туманные ответы на волнующие его вопросы. Со стен узилища на Элиена глядело не менее двух дюжин глаз, принадлежавших чудовищам, которые шествовали по черному греоверду барельефов.
“Наверняка это не просто чудовища с каменными глазами. Они шпионят за мной, и ни одно мое движение не укроется в конечном счете от бдительного ока Урайна – их хозяина и, не исключено, создателя”.
Чтобы проверить свою догадку, Элиен обошел весь покой вдоль и поперек в разных направлениях, подолгу останавливаясь в каменных нишах, углах и за колоннами. Так и есть. В комнате нельзя было найти ни одного места, в котором он мог бы оставаться невидимым для каменных глаз.
Элиен в бешенстве швырнул в стену пиалу с недоеденными побегами молодого вяза, обжаренными в жире из печени налима. Пиала разлетелась на мелкие кусочки, ударившись о каменную ноздрю одного из соглядатаев.
– Гиазир Элиен? – Дверь в комнату бесшумно распахнулась, и на пороге возник Иогала с подносом, на котором лежало премного всякой всячины.
– Что это? – спросил Элиен, оглядывая вещи, сложенные на подносе.
– Это ваше новое платье, – ответил Иогала.
– Мне не требуется новое платье. Передай своему хозяину.
– Мой дароподатель Октанг Урайн велел вам, гиазир Элиен, одеться и прибыть в моем обществе на пир, который состоится в честь вашего брата!
– Какой еще пир? – огрызнулся Элиен. – И отчего твой хозяин, Иогала, считает себя вправе мне приказывать?
Иогала сделал вид, что не заметил второй части вопроса:
– Этот пир – в честь вашего брата Шета окс Лагина, он вот‑вот начнется и проходить будет в Малахитовом зале. Там будет немало сановитых особ. В том числе и чужеземцев.
Упоминанием о чужеземцах Элиен был изрядно удивлен. Интересно, кто еще не брезгует якшаться с герверитами, кроме диких ноторов? Неужели среди просвещенных народов Сармонтазары найдутся те, кому по нраву водить дружбу с отпрысками Вязов Герва во главе с‑Хуммеровым прихвостнем Урайном?
– Да‑да, чужеземцев, – желая рассеять недоверие Элиена, подтвердил Иогала. – Грютское посольство, посланное Нараттой. Также варанские вольные торговцы числом не менее десяти. Градоуправитель Магдорна со свитой. И многие другие.
Варанцы? Грюты? Градоуправитель Магдорна? Все это казалось Элиену чем‑то средним между ложью и бредом. Отказываться от приглашения было глупо хотя бы оттого, что представлялась возможность самому убедиться в лживости Иогалы. И пожалуй, самое главное – увидеть Шета.
Элиен поднял тяжелый взгляд на Иогалу и сказал:
– Я готов идти. В том, в чем я есть. Мне по нраву моя харренская одежда, сколь бы потрепанной и старой она ни казалась. В противном случае пируйте без меня. Можете тащить меня волоком, хитростью или как‑либо иначе. Таково мое последнее слово.
– Как угодно, гиазир Элиен, – отвечал Иогала, и в голосе его немотствовало безразличие.

* * *

Под конвоем десяти герверитов с мечами наголо Элиен и Иогала спустились в Малахитовый зал.
Урайн царствовал на широкую ногу. Это было тем более удивительно, что гервериты имели репутацию народа бедного и неумелого. Кроме плотницких ремесел, считалось в Харрене, гервериты ни на что не годны. С каких это пор изменились порядки в Земле Герва? Элиен еще раз мельком оглядел малахитовые своды.
– Приветствую тебя, Элиен! – громко, распевно сказал Урайн, занимавший возвышение во главе стола.
– Приветствую сидящих, – сдержанно кивнул Элиен; Иогала указал ему место по правую руку от Урайна.
Элиен сел и принялся разглядывать гостей, созванных на пир, ища глазами Шета окс Лагина.
– Я поднимаю кубок за здравие отважного ласарца, проделавшего немалый путь, чтобы быть моим гостем в Варнаге! – провозгласил Урайн.
Элиен едва заметно усмехнулся. Ловко завернул, Хуммерово семя! В самом деле, сказанное Урайном было наполовину правдой, наполовину – вопиющей, наглой ложью, степень наглости которой, впрочем, присутствующие едва ли могли оценить.
Элиен смочил губы вином, но пить не стал. Пировать в обществе Урайна у него не было никакого желания. Тем более напиваться допьяна. Гости же алчно осушили свои кубки и поставили их на стол.
В одном из гостей Элиен узнал Шета окс Лагина, своего Брата по Слову.
Пожалуй, если бы он не был предупрежден, что Шет присутствует на пиру, то и не узнал бы его вовсе. Одет варанец был на герверитский манер, в изумрудно‑зеленый камзол с лазоревым шитьем. Волосы его были прибраны в точности так же, как у Урайна.
Но самым грустным и незнакомым оказалась серьга с огромным гранатом красного цвета, которой было украшено левое ухо Шета окс Лагина. Его лицо было сосредоточенным. На его щеках играл румянец. Он вел беседу со своим соседом, по виду – варанским вольным торговцем, и, казалось, появление Элиена не вызвало у него никакого интереса.
Сын Тремгора отвернулся – сердце его пронзила боль, сравниться с которой могла бы только она сама, усиленная десятикратно. Ему вспомнилась одна из ночей во время давней памятной экспедиции на Цинор, когда, раненный меткой стрелой напавших из засады смегов Элиен лежал у костра, мучимый лихорадкой, а молодой варанец поил его целебным настоем, замешанным на его собственной – Шета окс Лагина – крови.
Братья по Слову, братья по крови и теперь еще – братья по несчастью. Такое не забывается. Но Шет, судя по всему, забыл.
Если бы сын Тремгора мог испепелять взглядом, Урайн обратился бы пеплом, не успев допить вторую здравицу. Шет окс Лагин вовсе не глядел в сторону своего брата. Похоже, Элиен был ему совершенно безразличен, и в этом он склонен был видеть злую волю правителя герверитов. Ничто, кроме зла, порожденного Хуммером, не может разрушить узы Братства по Слову.
– Да расцветет дружба Сынов Степей и Сынов Вязов, словно майский клевер, и да будет она крепка, словно лоза аютского винограда! – воскликнул грютский уллар, и все подняли кубки.
“Похоже, Наратта совсем выжил из ума, коль скоро ему достало ума послать в Варнаг посольство после того, как он сам из‑за вмешательства того же Варнага лишился кисти и едва не остался без обеих ног”, – вздохнул Элиен.
Грютское посольство было довольно представительным, но отнюдь не пышным. Восемь человек – ни одним больше. Элиен исподлобья рассматривал грютов. Лицо одного из них показалось ему знакомым. Он пригляделся.
Внимание Элиена привлекла тяжелая пряжка из янтаря, на которую застегивался плащ одного из членов грютского посольства. Внутри выпуклой янтарной капли застыл тарантул – символ царской власти. И в некоторых случаях – знак посланца, облеченного особым доверием царя.
– Кольчуга из мелких колечек, скрывавшая тело знакомого незнакомца, была несвойственна грютам – при дворе Наратты Элиен не видел ни одной такой. Его черные волосы были заплетены в две косы, лежащие словно две упитанных гюрзы на плечах.
Две черных косы, кольчуга. Лица незнакомца никак не удавалось рассмотреть – он сидел довольно далеко и, склонив голову над блюдом с неким герверитским яством, ловко орудовал пальцами, разделывая птицу.
– Да будет здравие правителя Урайна неколебимым, а дела его удачными! – провозгласил тучный, с большим животом человек, в котором Элиен без труда узнал уроженца Магдорна. Быть может, это и есть магдорнский градоуправитель собственной персоной.
Все подняли кубки и осушили их в который раз. Слуги снова стали обегать гостей, подливая в кубок каждому вина или наливки.
Элиен бросил взгляд на загадочного грюта. Что‑то не давало ему успокоиться. Что‑то знакомое виделось Элиену в его манере держаться. Знакомое?
И тут Элиена словно молния поразило прозрение. Тот, кого Элиен вначале принял за грюта, – человек с тарантулом в янтаре на пряжке плаща – был не кем иным, как Герфегестом. Герфегест при дворе Урайна. Вот это был действительно сюрприз, и Элиен не знал, радоваться ему или печалиться.
“Сдержанность и только сдержанность, – одернул себя Элиен, которому не хотелось, чтобы его прозрения относительно одного из присутствующих стали достоянием правителя герверитов. – У Урайна и так слишком много преимуществ, чтобы давать ему в руки еще одно”.
Пока он лакомился пеночками, фаршированными крыжовником, в мозгу его вращалась одна и та же мысль. Узнал ли его Герфегест и хочет ли он сам быть узнанным Элиеном?
Ответ на этот вопрос мог дать только сам Герфегест. Но надеяться на то, что на этом пиру, под бдительным надзором Урайна, ему удастся улучить момент и переговорить с Герфегестом, было по меньшей мере наивным.
В зал, где происходило пиршество, вошли двое воинов. В одном Элиен узнал Иогалу.
Урайн приблизился к ним и начал о чем‑то совещаться. Это было весьма удобным поводом сделать попытку взглянуть в глаза Шету окс Лагину. Но тот даже не обернулся в сторону Элиена.
Тогда Элиен посмотрел на Герфегеста. Здесь его Ждал приятный сюрприз.
Герфегест, пристально глядя на Элиена, двумя пальцами взял с ближайшей к нему тарелки герверитский хлебец, который имел форму длинной палки.
Держа хлебец над своим блюдом, он демонстративно преломил его пополам. Посыпались крошки.
Герфегест дидактично помедлил, а потом положил обе половинки на стол, не прикоснувшись ни к одной, ни к другой. Элиен едва заметно кивнул ему – не понять этого знака мог только полный кретин.
Элиен помнил переправу через Орис. И Октанга Сарома, цепляющегося за плот, на котором фыркают едва живые от страха кони. Элиен помнил, как барахтался в воде, силясь воткнуть стрелу промеж глаз умертвия. И ту стрелу, которую Герфегест преломил в знак их дружбы и доброго союза, скрепленного кровью, он тоже помнил.
Такое не забывается. Преломив тонкий герверитский хлебец, Герфегест хотел напомнить Элиену о переправе. А значит, и о том, что он по‑прежнему его друг и союзник.
“Это не так уж мало”, – подумал Элиен и оглянулся на Урайна, который спешил присоединиться к гостям; будто почуял, что за его спиной творится нечто нежелательное.
Герфегест снова принялся за угощение. То же сделал и Элиен. Разумеется, Урайн понимал, что во время его отсутствия у Элиена и Шета окс Лапша будет шанс перекинуться хотя бы взглядами, и теперь он испытующе проницал Шета своим двуигольчатым взором.
“Значит, Шет еще не превратился окончательно в ручную зверюшку правителя герверитов. По крайней мере, Урайн в этом уверен не до конца”, – заметил Элиен.

* * *

– А теперь, милостивые гиазиры, я позволю себе развлечь вас! – сказал Урайн и распахнул окно Малахитового зала. Внутрь ворвался колючий ветер.
Гости, явно не ожидавшие такого продолжения пира, смотрели на Урайна во все глаза. Чем можно развлечь изрядно захмелевших людей при распахнутом окне? Толстый градоуправитель Магдорна поежился – он явно не привык терпеть предзимние холода.
– Прошу всех на смотровую площадку. – Урайн указал рукой в сторону распахнутого окна. – Сейчас поднесут шубы, я уже распорядился.
Тотчас же из потайной дверцы за одной из малахитовых колонн выскочили молоденькие рабыни в белых одеяниях. Каждая из них несла в руках по длиннополой собольей шубе, и было их ровно столько же, сколько и гостей.
– Вот это совсем другое дело, – сказал предводитель варанских вольных торговцев.
Пирующие, закутавшись в меха, поспешили на смотровую площадку, которая располагалась прямо за окном.
Только теперь Элиен понял, насколько же на самом деле высока башня, воздвигнутая в Варнаге Урайном, и насколько титаническим и непосильным был бы этот труд, если бы не помощь магии Хуммера.
Малахитовый зал располагался на огромной высоте над землей. Оттуда была видна изрядная часть владений Урайна: Киад, пристань, западные леса, холмы, покрытые вязами, и черная лента дороги, уходящая в Лон‑Меар. И даже Орис маячил далеко на северо‑востоке мутно‑серой лентой.
– Итак, милостивые гиазиры, плох тот правитель, что не радеет о благе своего народа. А радение сие, как известно, совершенно невозможно без подобающего войска, правильно? – сказал Урайн, подмигнув Элиену.
Тот с трудом удержался, чтобы не раскровянить сияющую физиономию герверитского царя парой сочных оплеух.
– Отсюда вы можете видеть все, что создано трудами моих подданных при моем более чем скромном участии. Когда я вошел в Варнаг, город был сплошь деревянным, а теперь он радует глаз греовердом, горным хрусталем и яшмой. Три кольца крепостных стен надежно защищают нас от любых неожиданностей, – говорил Урайн, тыча указательным пальцем вниз.
Под башней распростерся город, действительно окруженный тремя обводами стен. Такого не могли себе позволить даже строители Тардера.
Самое внешнее кольцо было невысоким, но исключительно широким и больше походило на вал, чем на стену. На площадках массивных башен Элиен видел отличные метательные машины и многочисленных воинов, которые с бравым видом разгуливали взад‑вперед.
Вторые, промежуточные, стены были повыше и поуже. Башни в них стояли значительно реже, чем во внешних.
И наконец, третья стена была самой высокой, а ее круглые башни могли сравниться по своей высоте с тардерскими – теми самыми, которые так и не смогли одолеть полчища Эстарты.
– Теперь, милостивые гиазиры, извольте любопытствовать далее.
Довольный собой Урайн кивнул агналу, стоявшему за спиной у гостей. Его распоряжение быстро пошло по цепочке дворцовых стражей.
Где‑то внизу пропел горн. Ему отозвался второй; переливы третьего донеслись уже с противоположного берега Киада. Большая роща, которая виднелась на юге, неожиданно ожила.
Элиен напрягся, ожидая увидеть ненавистные ему серебристые силуэты кутах. И действительно, роща в мгновение ока обернулась сверкающим прямоугольником, но сияла она отнюдь не серебром.
На плоском холме, который Урайн наверняка заранее облюбовал для своей бравады, стояли… гервериты! Но Элиен был готов дать правую руку на отсечение, что никто и никогда не видел их в такой великолепной броне.
Едва ли хоть один правитель Сармонтазары мог раскошелиться на подобные роскошества. Даже для парадных доспехов стердогастов. Даже для личных телохранителей харренского сотинальма. Даже для гвардии тирана Магдорна.
– Хотите рассмотреть получше? – любезно осведомился Урайн. – Нет ничего проще.
Урайн выставил перед собой ладони, сложенные лодочкой, его серьга на миг вспыхнула, и перед завороженными гостями восстала колеблющаяся воздушная стена. Казалось, строй герверитов приблизился десятикратно.
“Фокусник, дрянь, балаганный затейник”, – в бессильной злобе выругался Элиен. Но то, что он увидел в магическом колыхании подвластного Урайну воздуха, увы, могло впечатлить любого великого воителя. Эррихпу. Эстарту. Эллата. Элиена.
– Моя личная сдвоенная девега, – скромно и коротко прокомментировал Урайн.
Сорок шеренг по пятьсот человек. Двадцать тысяч. Больше, чем в свое время привел Элиен на Сагреалу.
Каждый воин – в позолоченной броне, с длинным копьем, перепоясан мечом. На каждом рогатый шлем с наличником, у агналов и лантатов на шлемах – пышные султаны из крашенного пурпуром конского волоса.
Отличные щиты наподобие харренской “башни”. А на позолоченном поле каждого щита – наложенная поверх посеребренная пластина в форме чащи. Чаши Хуммера.
“Когда он успел?” – единственное, что вертелось в мозгу Элиена все то время, пока безмолвствующие, как покойники, гости разглядывали герверитов. .
Не было на смотровой площадке ни одного человека, кроме Урайна, кто не перенес бы мысленно эти двадцать тысяч воинов под стены своей столицы. Ордоса. Магдорна. Радагарны.
Урайну же не было нужды мысленно переносить все это великолепие под стены своей столицы, потому что оно и так находилось под ними и беспрекословно подчинялось ему – Длани, Устам и Чреслам Хуммера.
– Но, как вы сами понимаете, милостивые гиазиры, я никогда не стал бы бахвалиться такой мелочью, как моя личная охрана. Думаю, пришло время показать вам настоящих воинов. Однако ради этого я буду вынужден вас покинуть, а мои речи временно поведет мой преданный друг Иогала.
Урайн ушел. Стена колеблющегося воздуха, пожиравшая расстояние, быстро рассосалась. На балкон вышел Иогала.
– Милостивые гиазиры! Спустя непродолжительное время вы сможете увидеть истинную мощь Земли Герва, а пока наслаждайтесь выучкой, которую проявит перед вами сдвоенная девега личной охраны нашего повелителя.
Прямоугольник на холме распался на две части, которые в образцовом порядке разошлись в разные стороны. Каждая из частей, в свою очередь, разделилась на пять колонн. Воины маршировали, перестраивались в каре, в клин, в “двойную косу” и в “секиру”.
Все это сопровождалось пояснениями Иогалы, которые Элиен пропустил мимо ушей. Потом гервериты вновь сошлись в плотный прямоугольник и двинулись куда‑то на восток.
– Сейчас, милостивые гиазиры, вы видели лучших из лучших, но, помимо них, наш повелитель имеет в распоряжении достаточно прочих воинов – лучников, простых копьеносцев и пращников. Единственное, чего испокон веков мы, гервериты, не имели, – это конницы. Но теперь у нас есть нечто получше. Обратите внимание на внешнее кольцо стен.
При этих словах Иогалы на гребне внешней стены появились кутах. Даже Элиен непроизвольно содрогнулся, а об остальных гостях и говорить не приходилось.
Сын Тремгора не без злорадства подметил, что герверитская стража, доселе привольно расхаживавшая по стене, столпилась на башенных площадках вокруг метательных машин. Стражи чувствовали себя в присутствии кутах не очень‑то уютно, по всему было видно.
Кутах издали вой, уже неоднократно слышанный Элиеном. Рядом с сыном Тремгора послышался глухой стук падающего тела. На полу лежал один из вольных торговцев. Остальные гости были бледны, как зимняя луна.
– Вот наше истинное воинство, – сообщил Иогала. – Вот наша подлинная сила.
Со второй, более высокой стены на кутах обрушились стрелы. Некоторые из них вроде бы случайно (относительно случайности у Элиена были вполне определенные сомнения) полетели мимо цели и попали в скученных на башнях герверитов. Те, как и положено, падали замертво, но кутах встречали стрелы столь же равнодушно, как встретила бы ящерица полуденное знойное солнце.
Потом кутах прыгнули. Одного прыжка им хватило, чтобы очутиться на втором кольце стен, наводненном лучниками. И тогда гости затрепетали по‑настоящему.
Многие отвели глаза. Двух впечатлительных варанцев вытошнило.
– Увы, кутах вершат справедливость и ничего, кроме справедливости, милостивые гиазиры, – как ни в чем не бывало сказал Иогала. – Эти лучники были не очень хорошими стрелками, набранными среди пленных таркитов, и они посмели убить наших воинов на внешней стене. Хорошую конницу нужно хорошо кормить, а для кутах нет лучшего овса, чем человеческие сердца.
Когда последнее растерзанное тело полетело вниз со стены, чтобы стать добычей степенных герверитских могильщиков, кутах ушли столь же стремительно, как и появились.
Урайн не видел необходимости затягивать представление. По его мнению, все здравомыслящие правители Сармонтазары, едва выслушав донесения своих послов, наперегонки ринутся в Варнаг целовать пыль под стопами кутах. Под его, Октанга Урайна, стопами. Да и буйный Элиен должен бы наконец понять, что он тля перед мощью Хуммера.
– Ну а теперь, так сказать, сладкие закуски, – медоточивым голосом сообщил Иогала.
Гостям, похоже, после “второй перемены блюд”, устроенной кутах, в предвкушении сладенького больше всего на свете хотелось очнуться от кошмарного сна рядом с прехорошенькой прислужницей. Или прислужником, на худой конец. Но уйти со смотровой площадки никто не решался.
На унылой поверхности Киада появились три сагерны. Людей на них видно не было, весла отсутствовали; неуправляемые, они безвольно следовали течению реки.
Откуда‑то сверху выскользнули Серебряные Птицы. Когтистые лапы сжимали клети с огромными камнями. В том, что произойдет дальше, сомневаться не приходилось.
Все было очень просто и очень убедительно. Пролетая над сагернами, Птицы опорожнили клети.
Одна сагерна буквально разлетелась в щепки.
Второй оторвало корму, и она, высоко задрав нос, быстро скрылась под водой.
Третьей досталось меньше всех: она утонула на ровном киле под тяжестью камней, которые не смогли пробить ее днище.
Затем Птицы описали плавную дугу и вернулись на крышу башни. Совсем скоро на смотровой площадке вновь появился Урайн.

Глава 16
ВНИЗ ПО РЕКЕ

562 г ., Двадцать второй день месяца Наюд 

Элиен вернулся в отведенный ему покой, когда время приближалось к полуночи. От обилия съеденного, увиденного и услышанного его слегка мутило.
– Воды, немедленно! – приказал он стражникам. И хотя те были воинами, а не прислужниками, один из них опрометью бросился куда‑то по лестнице, чтобы как можно скорее исполнить пожелание почетного пленника.
Вскоре стражник вернулся, бережно неся перед собой, словно некую хрупкую драгоценность, чашу с водой. Элиен дождался, пока стражник снова скроется за дверью, и только тогда осушил чашу.
Со стен на него смотрели каменные чудовища. Смотрели во все глаза. Казалось, даже более зорко, чем утром. По всему видно, насторожившийся Урайн дал им наказ удвоить бдительность.
Но чего боится Урайн, окружая Элиена соглядатаями? Сбежать из гостевых покоев невозможно, на то они и “гостевые”. По крайней мере, сбежать в одиночку.
Быть может, Урайн опасается, что некто окажет Элиену помощь. Кто же этот некто? Шет окс Лагин? Герфегест? Быть может, кутах?
Горькая усмешка – единственное, на что был способен Элиен, думая о своем Брате по Слову. Сегэллак учил его иначе, заставляя не только повторять и заучивать наизусть все слова Клятвы Братства, но и вдумываться в суть каждого из них.
“И я стану радеть о Брате по Слову, как о самом себе, и не пожалею живота своего ради пользы Брата по Слову. И я узнаю его даже через тысячу лет и прикоснусь губами к его щеке, даже буде она сплошь покрыта струпьями хищной проказы”.
Не исключено, что Шет окс Лагин не узнал его. Хотя тысяча лет еще не успела с грохотом обрушиться в вечность. Шет окс Лагин не подарил ему братского поцелуя. Хотя на щеках Элиена не сыщешь и следа поганой болезни.
Элиен лег, раскинув руки, и закрыл глаза. Каменные чудовища, не смыкающие своих серых вежд, смотрели на него и видели его. Но по крайней мере, теперь Элиен не видел их…
…Сын Тремгора погрузился в сон, который не принес ему покоя. Он скитался по выжженным землям Хеофора, томимый голодом и жаждой. Он уходил с головой в пески Легередана. Он всматривался в огненную завесу, силясь разглядеть за ней Хегуру…
Нет, спать в гостевом покое Урайна было невозможно. Невозможно спать, когда тебе снятся одни кошмары.
Элиен сел на ложе. Во рту было сухо, язык с трудом ворочался между зубов. Элиен не мог понять, в чем причина такой нестерпимой жажды.
Он зажег масляный светильник и направился туда, где вечером оставил кубок, который приносил стражник. Быть может, на дне осталась хоть пара капель?
К его великому удивлению, кубок был наполовину заполнен кристально чистой и прохладной жидкостью. Хм. Элиен отлично помнит, как осушил его!
Он поставил светильник и приблизил губы к краю сосуда. И тут его глазу открылись буквы, буквы харренского алфавита, которые начали появляться на поверхности вожделенной воды.
Создавалось впечатление, что некто невидимый водит по прохладной глади пером, словно писарь по бумаге. Буквы не растекались, не расплывались, а складывались в слова, слова же – в сообщение.
Элиен, не поднимая головы, бросил исподлобья быстрый взгляд на своих каменных соглядатаев. Они, как видно, пока не заметили ничего из ряда вон выходящего: края кубка и склоненная над ним голова Элиена надежно скрывали таинственное послание. Элиен принялся читать.
“Если ты задержишься здесь еще хотя бы на день, Урайн сделает тебя своим другом. Если ты попытаешься сразиться с ним сейчас, Урайн тем более сделает тебя своим другом. Беги! Ты не забыл меня, и мне не забыть тебя, Элиен. Я помогу тебе. Отпей воды из кубка!”
Шет окс Лагин? Элиен отпил воды. И снова посмотрел на воду. На ее успокоившейся поверхности вновь появилась надпись.
“Сейчас ты выйдешь из комнаты. Скажешь страже, что немедленно желаешь видеть Урайна. Более не говори ничего. Ты можешь доверять кутах, который будет послан тебе в подмогу. На пристани тебя будет ждать доброжелатель. Ты узнаешь его. Тебе не спасти меня – не ищи со мной встречи. Не пытайся вернуть свое оружие. Не время. А теперь допей воду и беги!”
У Элиена не было времени на долгие размышления. Сентиментальным воспоминаниям нет места, когда опасность стучится в дверь и дорога каждая крохотная щепотка Вечности, рекомая Временем.
Элиен вновь глянул украдкой на одну из каменных морд. Соглядатаи не дремлют.
Не торопясь, сын Тремгора допил воду. Напустив на себя отсутствующий вид, он открыл дверь и вышел к страже.
Навстречу ему ощетинились копья.
– Я желаю видеть вашего господина, Октанга Урайна. Немедленно. Прямо сейчас. Проводите меня к нему, – сказал Элиен.
Озадаченные столь неожиданной просьбой, стражники остались неподвижны.
– Ну же! Вы не знаете, что ваш повелитель рад видеть меня в любое время дня и ночи? – Элиен обвел стражников взглядом, не обещающим ничего хорошего.
Стражники не заставили упрашивать себя доле. Агнал, который был у них за старшего, живо передал полномочия своему товарищу и помчался куда‑то. Судя по всему, докладывать Урайну.
Элиен вернулся в комнату и сел на ложе, ожидая дальнейших событий. Спустя десять коротких колоколов в комнату вошел агнал, бегавший с докладом:
– Повелитель готов встретить тебя, Элиен из Ласара. Следуй за нами и не бойся.
Странное “не бойся” притаилось в конце совершенно обычной формулы. И тут Элиена осенило: именно этот стражник подкуплен и план Шета окс Лагина уже вступил в свои права! “Не бойся” – словесный знак, который призван сообщить об этом Элиену.
Элиен поправил на себе одежду и покинул комнату. Глаза соглядатаев, исполненные подозрения, проводили его до двери.
– За мной! – скомандовал по‑герверитски посланник, и Элиен в сопровождении конвоя двинулся по коридору к лестнице, ведущей в покои Урайна.
Коридор разветвлялся и петлял. Неведомые Элиену комнаты, залы, кладовые и двери непонятного назначения мелькали перед глазами. Когда Октанг Урайн успел построить и, главное, заполнить страшными диковинами такую огромную башню – вот что интересовало Элиена, пока он и стражники шли по лестнице вниз.
Именно вниз. Это тоже было неожиданно, ведь покои Урайна находились наверху.
Вдруг один из стражников, идущих сзади, издал протяжный стон. Все резко обернулись и взяли копья наперевес.
Стражник лежал на спине, истекая кровью. Но врага, нанесшего столь страшный удар, видно не было.
Агнал отдал приказ продолжать движение и забыть о павшем. Довольно странный приказ. Но стражники повиновались. Не успели они сделать и десяти шагов, как еще один стражник из идущих в арьергарде пал, сраженный ударом в спину.
Гервериты заняли оборону, окружив Элиена. Очевидно, им было велено жертвовать своими жизнями ради спасения жизни почетного пленника.
Но где же враг? Изгиб коридора скрывал его.
– Продолжить движение! – скомандовал начальник отряда.
Ропща и ругаясь, стражники, однако, выполнили приказ. Теперь они снова обратились спиной к смерти.
– Измена, – прохрипел еще один герверит и сполз по стене на пол. В спине его торчало копье.
– Туда! – Агнал гнул свою линию. Он указывал рукой в узкий боковой ход, где виднелся виток спиральной лестницы.
Стражники, позабыв о мертвых, ускорили шаги. Непрестанно оглядываясь, они устремились к лестнице, не забывая, однако, об Элиене.
И тут произошло то, что вызвало испуг даже у Элиена. Впереди – а вовсе не сзади, как ожидали гервериты – перед ними появился кутах с льдистым кривым мечом.
“Ты можешь доверять кутах, который послан мною тебе в подмогу”, – вспомнил Элиен слова Шета окс Лагина.
Кутах был высок, мощен и страшен. Но он не был наг. Тварь была облачена в соболью шубу – в точности такую же, какие давеча подавали гостям в Малахитовом зале, чтобы те не мерзли, стоя на смотровой площадке под порывами морозного ветра. Эта неуместнейшая на безмозглой твари шуба делала кутах еще страшнее.
– Великий Герва, спаси нас! – заорали гервериты, когда кутах бросился на них, ловко орудуя своим нечеловеческим оружием.
Очень скоро из восемнадцати человек караульного отряда в живых осталось полдюжины.
Сын Тремгора подхватил один из мечей, валявшихся под ногами, и, хотя дрянной герверитский клинок был ниже его достоинства, он все же успел уложить трех герверитов. Остальных прикончил кутах.
Теперь в живых оставался лишь агнал, предводитель отряда. Он и не думал бежать. Он не собирался драться – его меч по‑прежнему покоился в ножнах. Пока Элиен и кутах расправлялись с его отрядом, он стоял поодаль, безучастно наблюдая за скоротечной схваткой.
Элиен не мог понять, союзник он или враг. У него не было времени разбираться. Но когда с другими врагами было покончено, Элиен подошел к агналу, держа меч наготове.
Тот, похоже, только и ждал, когда Элиен обратит на него внимание. Герверит закрыл руками лицо.
– Мой повелитель Шет окс Лагин разрешает убить меня.
Элиена пронзила страшная догадка. Нечто подобное он уже встречал на Сагреале. Где твое сердце, Кавессар?
Элиен снес голову гервериту, и тот упал к его ногам, не пролив ни капли крови. Элиен рассек рубаху на его спине.
У стражника не было сердца. Его отнял Шет окс Лагин. Теперь он умеет лишать людей сердец.
Лоб Элиена покрылся испариной. Вот они – темные искусства Хуммера, отныне доступные Шету. Вот какими средствами осуществляется его побег.
“Уж лучше бы Шета окс Лагина поглотили бесприютные долины Цинора или пучины моря Фахо”, – подумал Элиен, немало дивясь ходу своих мыслей.
Впервые он пожелал смерти своему Брату по Слову, чье левое ухо украшала серьга с красным гранатом, который, несмотря на различия в окрасе, был слишком похож на зеленый самоцвет Урайна.
– Гурр‑рр! – звал Элиена кутах. – Гварр!
Речь кутах не отличалась членораздельностью. Но, судя по всему, мерзкая тварь была вовсе не так тупа, как был склонен полагать Элиен ранее.
Тем временем в руках у страховидного создания объявился браслет из черных камней. Браслет Гаэт.
Однако, насколько мог различить второпях Элиен, в браслете теперь оставался лишь один камень. А ведь когда он видел его в последний раз, их было не меньше трех…
Ситуация не склоняла к длительным раздумьям. Элиен принял браслет, с трудом преодолев отвращение перед своим страховидным союзником. “Впрочем, лучше такой, чем никакого”, – отметил Элиен.
– Что теперь?
Вместо ответа, кутах указал Элиену на шубу, ткнул пальцем ему в грудь, а затем потер ладонью свою мощную спину. Элиен понял незамысловатое сообщение.
От него требовалось немногое. Залезть на закорки кутах и держаться крепко.
Элиен повиновался. Теперь ему сделалось ясным предназначение собольей шубы.
Не будь ее, сын Тремгора не смог бы прикоснуться к кутах. Терпеть обжигающий холод его тела, равно как и
“Ты можешь доверять кутах, который послан мною тебе в подмогу”, – вспомнил Элиен слова Шета окс Лагина.
Кутах был высок, мощен и страшен. Но он не был наг. Тварь была облачена в соболью шубу – в точности такую же, какие давеча подавали гостям в Малахитовом зале, чтобы те не мерзли, стоя на смотровой площадке под порывами морозного ветра. Эта неуместнейшая на безмозглой твари шуба делала кутах еще страшнее.
– Великий Герва, спаси нас! – заорали гервериты, когда кутах бросился на них, ловко орудуя своим нечеловеческим оружием.
Очень скоро из восемнадцати человек караульного отряда в живых осталось полдюжины.
Сын Тремгора подхватил один из мечей, валявшихся под ногами, и, хотя дрянной герверитский клинок был ниже его достоинства, он все же успел уложить трех герверитов. Остальных прикончил кутах.
Теперь в живых оставался лишь агнал, предводитель отряда. Он и не думал бежать. Он не собирался драться – его меч по‑прежнему покоился в ножнах. Пока Элиен и кутах расправлялись с его отрядом, он стоял поодаль, безучастно наблюдая за скоротечной схваткой.
Элиен не мог понять, союзник он или враг. У него не было времени разбираться. Но когда с другими врагами было покончено, Элиен подошел к агналу, держа меч наготове.
Тот, похоже, только и ждал, когда Элиен обратит на него внимание. Герверит закрыл руками лицо.
– Мой повелитель Шет окс Лагин разрешает убить меня.
Элиена пронзила страшная догадка. Нечто подобное он уже встречал на Сагреале. Где твое сердце, Кавессар?
Элиен снес голову гервериту, и тот упал к его ногам, не пролив ни капли крови. Элиен рассек рубаху на его спине.
У стражника не было сердца. Его отнял Шет окс Лагин. Теперь он умеет лишать людей сердец.
Лоб Элиена покрылся испариной. Вот они – темные искусства Хуммера, отныне доступные Шету. Вот какими средствами осуществляется его побег.
“Уж лучше бы Шета окс Лагина поглотили бесприютные долины Цинора или пучины моря Фахо”, – подумал Элиен, немало дивясь ходу своих мыслей.
Впервые он пожелал смерти своему Брату по Слову, чье левое ухо украшала серьга с красным гранатом, который, несмотря на различия в окрасе, был слишком похож на зеленый самоцвет Урайна.
– Гурр‑рр! – звал Элиена кутах. – Гварр!
Речь кутах не отличалась членораздельностью. Но, судя по всему, мерзкая тварь была вовсе не так тупа, как был склонен полагать Элиен ранее.
Тем временем в руках у страховидного создания объявился браслет из черных камней. Браслет Гаэт.
Однако, насколько мог различить второпях Элиен, в браслете теперь оставался лишь один камень. А ведь когда он видел его в последний раз, их было не меньше трех…
Ситуация не склоняла к длительным раздумьям. Элиен принял браслет, с трудом преодолев отвращение перед своим страховидным союзником. “Впрочем, лучше такой, чем никакого”, – отметил Элиен.
– Что теперь?
Вместо ответа, кутах указал Элиену на шубу, ткнул пальцем ему в грудь, а затем потер ладонью свою мощную спину. Элиен понял незамысловатое сообщение.
От него требовалось немногое. Залезть на закорки кутах и держаться крепко.
Элиен повиновался. Теперь ему сделалось ясным предназначение собольей шубы.
Не будь ее, сын Тремгора не смог бы прикоснуться к кутах. Терпеть обжигающий холод его тела, равно как и его меча, было не под силу человеку. Правитель грютов жестоко поплатился за сомнительную привилегию опробовать в бою льдистый меч, и сыну Тремгора было не по себе при мысли, что случилось бы с его кожей, если б не предусмотрительность Шета окс Лагина.
– Горор! – Посланец Шета услышал шаги на лестнице и забеспокоился.
Кутах с Элиеном на спине в три прыжка преодолел остаток коридора. Затем тварь с быстротой мысли оказалась в оконном проеме и, высадив витраж, спрыгнула на крышу строения, примыкавшего к башне.
Держаться на спине кутах было делом не из простых, в особенности когда тот совершал прыжки. Лишь нечеловеческое напряжение всех жил спасло Элиена от падения, когда кутах взбирался по куполу пристройки, примыкавшей к самой высокой из трех окружающих Башню Тайа‑Ароан стен.
– Граурр! Грарараррр! – вознегодовал кутах, когда высыпавшие во двор гервериты стали метать в беглецов дротики.
Купол был скользок. Кутах приходилось карабкаться по нему на четвереньках, впиваясь в кровельный свинец крепчайшими когтями своих ходильных конечностей, которые лишь с определенной долей условности можно было назвать ногами. Пальцы Элиена обжигало ветром, и даже соболья шуба не могла унять того мертвенного холода, который источала спина его спасителя.
Но вот кутах удалось добраться до лестницы, которая вела вверх, на крепостную стену. Элиен оглянулся.
Башня, бывшая доселе темной и мрачной, теперь походила на муравейник, взбудораженный шалым зверем. Пылали факелы, в бойницах посверкивали стальные жала стрел.
Кутах, удивляя Элиена своей ловкостью и выносливостью, несся по гребню стены огромными прыжками. Его целью был навесной мостик, соединявший внутренний обвод со следующим, вторым кольцом.
К счастью, мостик не был поднят, хотя и был рассчитан на это: во время осады, если таковая вообще была страшна Варнагу, стены могли быть полностью изолированы одна от другой.
Еще несколько могучих прыжков кутах – и они оказались на второй стене.
В то время как первая стена была напрочь лишена охраны, следующая кровавилась светом факелов – гервериты спешили к беглецам с мечами наголо. Элиен соскочил со спины кутах, и завязалась схватка.
Кутах крушил врагов налево и направо, не желая узнавать в них подданных своего бывшего повелителя.
Когда последний противник был сброшен со стены, Элиен отер меч о край одежды и снова взобрался на закорки кутах. Путь к внешнему, самому низкому оборонительному обводу был свободен.
Вскоре они преодолели и второй навесной мостик.
Гервериты, которые здесь оказались куда трусливей – или здравомысленней? – чем их собратья на предыдущей стене, с воплями разбежались, не оказав сопротивления.
Проявленная трусость была на руку беглецам. Сын Тремгора снова соскочил с кутах и подошел к краю стены, с которой открывался вид на пристань. Не менее полусотни кораблей смог насчитать сын Тремгора, но определить искомый ему так и не удалось.
“На пристани тебя будет ожидать доброжелатель…” Но что это за доброжелатель? И как добраться до этой пристани?
Стена, возвышавшая его на высоту не менее двадцати локтей и тем отделявшая от цели, обрывалась здесь прямо в реку. Черные воды Киада лизали ее подножие своими холодными языками.
Перспектива холодного купания Элиена не радовала. Стало быть, нужно искать другой путь спасения.
Кутах, судя по всему, был озабочен тем же, чем и Элиен. “Не иначе как Шет окс Лагин приказал ему доставить меня именно на пристань, а не куда‑нибудь еще”, – подумал Элиен.
Он не знал, что кутах лишен даже зачатков собственной воли. Он не знал, что кутах и Шет окс Лагин .в данный момент составляют нерасчленимое целое. И квохтанье кутах выражает растерянность и гнев непосредственно Шета окс Лагина.
Элиен осмотрелся. Ворота, через которые он не так давно вошел в Варнаг, были внизу, слева от него. В стене, на которой он сейчас находился, наверняка имелись внутренние ходы, ведущие вниз. Какой‑нибудь ход предстояло разыскать, дабы спуститься к воротам и выйти через .них, выдержав по меньшей мере еще один бой с герверитами.
– Горор! – причитал кутах, размахивая руками.
Элиен взглянул на башню и понял, чем обеспокоен кутах. На смотровой площадке Малахитового зала, освещенная тусклым голубым светом, виднелась фигура человека. Элиен не мог разглядеть ни его лица, ни деталей одежды.
Человек натягивал лук. Вложенная в него стрела источала непривычный зеленый свет. В точности такой же, каким озарялся гранат в ухе повелителя герверитов.
Теперь Элиен узнал лучника. Это был Октанг Урайн.
Кутах заметался, призывая сына Тремгора занять место у него на закорках. Элиен не заставил себя упрашивать. Птицечеловек вскочил на зубец стены. Еще один прыжок – и они оба полетят вниз, в воды Киада.
Но человек на башне не мешкал. Стрела, сотканная из магического света, вонзилась в затылок кутах как раз в тот самый момент, когда тот успел оттолкнуться от каменной кладки стены и взмыть в воздух.
Кутах издал душераздирающий крик. “Так кричит выпь”, – промелькнуло в голове Элиена.
Кутах больше не было. Элиен знал, что от преданного смерти птицечеловека не остается тела. И он получил еще одну возможность убедиться в этом.

* * *

Черные воды Киада сомкнулись над головой Элиена, с плеском обрушившегося в их стылые объятия с высоты. Кутах был мертв, но Элиен не чувствовал сожаления по поводу смерти своего спасителя.
Ему снова предстояло бороться за свою жизнь. Он вынырнул на поверхность и осмотрелся. Судя по всему, суматоха еще не успела переметнуться в порт и там, похоже, еще не знали о побеге.
Правда, крики и громкий всплеск воды всполошили многих, но никто еще не понимал, что происходит. Что ж, это несколько облегчало задачу.
Элиен поплыл к южному берегу. Он миновал заякоренную сагерну – чуть помельче той, которая доставила его в Варнаг. К счастью, Элиену удалось остаться незамеченным, ибо одного удара багра хватило бы, чтобы отправить его в объятия хладного ила.
Где же тот человек, который был назван в водяном послании Шета доброжелателем? Где его искать и отчего он медлит?
Элиен выбирался из холодной воды на холодный берег. За спиной его было тихо, лишь плеск Киада нарушал ночную тишину.
Плеск Киада. Вода, тронутая осторожным веслом. Элиен пригляделся.
К нему приближалась лодка. Двигалась она бесшумно и была очень мала. На корме ее Элиен смог разглядеть человека с двухлопастным веслом, предназначенным для гребли на оба борта.
Лодка причалила, кормчий жестом подозвал Элиена к себе. Сын Тремгора бросил взгляд на крепостную стену. Факелы. Крики. Его по‑прежнему ищут. Не ровен час Урайн уже среди них.
Элиен сел в лодку. Не говоря ни слова, кормчий дал ему в руки второе весло, и они споро оттолкнули лодку от берега.
– Сыть Хуммерова, – проворчал Элиен на харренском, отчего‑то пребывая в полной уверенности, что его спутник не поймет его.
– Ты не успел измениться, Элиен, – сказал человек на корме.
Голос принадлежал Герфегесту.
– Как ты здесь?
– Я помогаю Урайну отпустить своего гостя на свободу. Разве не видно? – отвечал Герфегест. Ироничный, спокойный и невозмутимый, как всегда.
– Нам не уйти от погони на этой крохотной лодке, – сказал Элиен, разглядывая пристань, на которой начали собираться гервериты, выскакивающие из главных ворот.
– Никто и не собирается этого делать, – хмыкнул Герфегест.
– Куда мы правим?
– К варанскому судну, на котором прибыли в Вар‑наг вольные торговцы. Ты имел честь лицезреть их на пиру в Малахитовом зале. – Герфегест лукаво подмигнул Элиену и, отложив весло, дал ему свой подбитый пепельно‑серой белкой плащ. Потом он достал небольшую флягу: – Пей, сколько сможешь.
Напиток был похож на гортело. Но крепче и ароматнее. От него по телу разлилось тепло, ощущение спокойствия и силы.
Пока тело Элиена наслаждалось, его ум терзался вопросами. Каким образом Герфегест сговорился с Шетом? Был ли он знаком с ним раньше? Отчего Шет отказался покинуть Варнаг? Что будет теперь с Шетом?
И главное, каким образом им удастся бежать на варанском судне, которое из‑за своей величины сильно уступает герверитским сагернам в быстроходности, даже если предположить, что кораблю варанцев вообще удастся отчалить?
Вопросов было слишком много для того, чтобы имело смысл задать хотя бы один. Элиен решил, что будет правильнее положиться на расчеты и опыт Герфегеста.
Они приблизились к варанскому судну с подветренной стороны. Бесшумные, словно сама вода.
Вопреки предположениям Элиена, Герфегест не окликнул людей на борту. Похоже, в планах Герфегеста вообще не значилось подыматься на борт.
Элиен наблюдал за тем, как Герфегест подобрал болтающийся на водах деревянный поплавок и вытащил привязанный к нему конец веревки. Затем он принялся вытравливать веревку из‑под воды, наматывая ее на локоть.
– У тебя там сундук с царскими сокровищами и древними магиями в придачу? – шепотом осведомился Элиен.
– Что‑го в этом духе, – хмыкнул Герфегест, не отрывая взгляда от черной, словно растаявшая ночь, поверхности Киада. – Сейчас сам увидишь.
Заинтригованный сын Тремгора наклонился к самой воде. Веревка оборвалась, но Герфегест не придал этому ни малейшего значения.
– Значит, ныряем, – сказал он с некоторым, как показалось Элиену, удовлетворением. – Следуй за мной под дно корабля.
Не говоря больше ни слова, Герфегест прыгнул за борт лодки. Лодка качнулась. Элиен попытался удержать равновесие, но ему это не удалось, и он полетел головой вниз в стылую воду.

* * *

Киадская вода в эту пору года холодна, как дыхание смерти. Сын Тремгора почувствовал, как ледяные сверла ввинчиваются в уши, как все тело от макушки до пяток сковывают цепи безволия, как спазмы овладевают сердцем, замедляя его удары. Но он преодолел первый упадок сил и на ощупь поплыл вдоль покатого борта корабля, переходящего где‑то внизу в короткий киль.
Там он нащупал в леденящей темноте осклизлый канат и, перебирая по нему руками, уткнулся во что‑то мягкое, податливое, эластичное.
Спустя несколько коротких мгновений, сошедших за полноценную вечность, Элиен почувствовал на своем правом запястье прикосновение чужих, показавшихся очень горячими пальцев, которые потянули его еще дальше, на глубину. Но сын Тремгора не почувствовал испуга. Слуги Октанга Урайна холодны, как снега Северной Лезы, а обжигать теплом под силу лишь рожденным женщиной людям.
Сын Тремгора с готовностью подчинился приглашению Герфегеста и вскоре ощутил под своими ладонями жесткий металлический обруч, служивший, как понял Элиен, каркасом для полушария из того податливого эластичного материала, с которым он столкнулся до этого.
Воздух в легких Элиена подходил к концу, когда внезапно прямо перед ним вспыхнул ровный и неяркий свет. Элиен понял все.
Воздушный колокол. Похожие, но более крупные сооружения используют в Варане для строительных нужд в гаванях и портах.
Их воздушный колокол смахивал на яйцо из очень толстого шелка. У яйца удалена часть скорлупы, и там для жесткости укреплен железный обруч, на котором на коротких тросиках подвешено множество гирек – балласт.
За этот обруч сейчас и держался Элиен. Не мешкая, он поднырнул под обруч и оказался внутри воздушного колокола.
Герфегест уже был там. Его лицо выражало довольство дельцем, которое они так ловко провернули.
Яйцо изнутри было несколько больше, чем казалось снаружи. А главное – в нем были воздух и свет. Под куполом была привешена лампа, похожая на огромного светляка.
Воздух в колоколе был затхлым и влажным, но в тот момент он показался сыну Тремгора слаще Меда Поэзии.
– Там осталось мое оружие, – прошептал Элиен. – Все, ради чего я…
– Не сейчас, – тихим шепотом ответил Герфегест. – Нам надо бежать, и притом как можно скорее. Я вернусь. Подожди здесь.
Герфегест выхватил из‑за пояса кинжал и, поднырнув под край колокола, исчез. Колокол несколько раз вздрогнул и затем медленно тронулся с места.
Киад понес его на восток, и одновременно с этим балластные гирьки потянули его вниз. Элиен уже начал беспокоиться, что уплывет без Герфегеста, когда тот наконец‑то вернулся.
– Ну вот и все. Поплыли.
Элиен не находил слов, чтобы выразить свое восхищение. Несмотря на то что нижняя часть его туловища находилась в воде и сын Тремгора осознавал, что со временем они рискуют окоченеть до смерти, он был свободен и рядом с ним был его друг. Единственный и верный друг.
– Спасибо тебе.
Ничего, кроме этих бесхитростных слов, не пришло ему на ум. События развивались слишком стремительно. Еще полчаса назад он был в заточении у Урайна, а теперь здесь, на глубине в двадцать локтей, уходит от герверитской погони. Воистину судьбы переменчивы, как весенний ветер.
Ноги коснулись илистого дна. Герфегест незамедлительно отрезал одну гирьку. Колокол стал немного легче. Потом еще одну, Элиен ощутил, что колокол сейчас почти ничего не весит.
Все, погруженное в воду, теряет в своем весе около того же, сколько по весу воды вытесняет само. Закон Норо из Суэддеты.
– Ну а теперь надо прыгать, – сказал Герфегест и с силой оттолкнулся ногами ото дна.
Колокол подскочил вверх и, подхваченный течением Киада, проплыл локтей сто, прежде чем их ноги вновь увязли в илистом дне.
Так они и бежали от погони Урайна. В глухой черной осенней ночи, в ледяной воде, двое прыгали, отталкиваясь ногами ото дна, а Киад влек их вниз по течению, вдаль от Варнага, от Серебряных Птиц, от Шета окс Лагина, от измененного Хуммером бытия, которое хуже смерти.

* * *

Элиену казалось, что прошли долгие часы, а быть может, и дни. Как еще слушаются ноги? Как еще достает легким воздуха под этим невесть из чего сработанным куполом?
Сын Тремгора не знал ответов. Он нечеловечески устал, да и его спутник, по всему видно, тоже. Светильник лучился еле‑еле, их окружал почти непроглядный мрак.
– Все. Больше нельзя, – прохрипел Герфегест. – Придется всплывать.
Элиен согласно кивнул, не думая о том, что в темноте его движение едва ли будет замечено.
Колокол несколько раз вздрогнул. Герфегест обрезал веревки, на которых был подвешен балласт.
– Бросаем колокол и выгребаем подальше от него, – скомандовал Герфегест.
Легко было сказать “выгребаем”. Руки Элиена с неимоверным трудом ворочались в свинцовой воде. Он ничего не видел, в ушах нарастал равномерный гул, тело пронизывал холод.
Сейчас он казался себе крохотным лягушонком, которого судьба забросила в океанические воды Северной Лезы. Он жалел, что не рожден эверонотом. Этим небось по силам проплыть под водой весь Киад от истоков до Ориса.
Но Элиен все‑таки выгреб на поверхность. Луна уже зашла, и было почти столь же темно, как и под водой. Если не считать, что несколько выше по течению виднелась герверитская сагерна, вся расцвеченная от носа до кормы огнями факелов. Погоня.
Справа от Элиена, на расстоянии локтей в двести, чернел южный берег Киада.
– Элиен… Эй, Элиен, сын Тремгора… – услышал он тихий призыв Герфегеста.
– Я здесь, – столь же тихо отозвался Элиен.
– Ныряй и плыви к берегу!
Легко было сказать Герфегесту “ныряй”! Подводное путешествие в колоколе отняло у него, казалось, последние силы. Но Элиен все‑таки нырнул, завидуя двужильному Герфегесту, чье тело, казалось, было сработано из прочнейшей магдорнской стали.
Увы, когда Элиен вынырнул, на сагерне вовсю заливался боевой рог и раздавались оживленные вопли. Их все‑таки заметили.
Сагерна приближалась. Успеть доплыть до берега прежде, чем окованный позеленевшей медью нос сагерны перережет надвое его беззащитную спину, Элиен не видел ни малейших шансов.
Он понял, что бессмысленно растрачивать попусту драгоценные силы, которых и так оставалось совсем немного. Лучше дождаться неприятеля и погибнуть в неравном, но доблестном бою, чем пойти на дно и составить там компанию умертвиям и осклизлым налимам в бездонных омутах.
– Герфегест! Я решил драться! – крикнул Элиен в темноту.
Герфегест, оказывается, был совсем рядом, и его ответ прозвучал над самым ухом Элиена.
– Ты знаешь, плохие идеи всегда посещают людей одновременно. Дождемся сагерны и поднырнем под нее.
– Постараемся залезть с кормы, – подхватил Элиен, – и устроим герверитам кровавую баню. Вот только оружия у меня нет, – закончил он без прежнего воодушевления.
– Тут все решит не оружие, а чудо, – спокойно заключил Герфегест, и они замолчали.
Сагерна была уже совсем близко. Спорые взмахи весел гнали ее вперед со скоростью, которую в варанском флоте принято называть “таранной”.
На носу сагерны столпились гервериты. Элиен не знал, какой приказ они получили от Урайна и успели ли получить его вообще, но, судя по всему, речи о том, чтобы взять его живым, на этот раз не было.
Никто не кричал “Сдавайся!” или “Мы сохраним тебе жизнь!”. Вместо этого на них были наведены несколько самострельных луков.
Если он нырнет сейчас, то может не доплыть до кормы. Если же промедлит еще мгновение, то пойдет на дно с короткой стрелой в горле. Выбор был небогат.
– Пора! – скомандовал Элиен Герфегесту и в который раз за сегодняшнюю ночь нырнул, стараясь уйти как можно глубже под воду.
В уши ударили громкие хлопки – это где‑то на поверхности работали весла. Над ним проносилась темная туша сагерны.
Элиен забрал левее, чтобы, выныривая, не удариться головой о корму сагерны. Когда он был уже неподалеку от поверхности, ему показалось, что перед ним промелькнули два продолговатых силуэта.
Но сейчас сын Тремгора был невосприимчив к посторонним впечатлениям и не обратил на них никакого внимания. Мало ли какие рыбы расплодились в Киаде под благостнейшим покровительством Одноухого?
Элиен все рассчитал верно и вынырнул локтях в пятнадцати от рулевого весла. Гребцы табанили, смиряя стремительный бег сагерны.
Все правильно. Гервериты прошли над тем местом, где беглецы нырнули, и теперь, видимо, собирались осмотреться. Сагерна по инерции все еще двигалась вперед. Элиен дождался, когда рулевое весло окажется у него прямо перед носом, и ухватился за него обеими руками.
Герфегеста видно не было. Недалеко от Элиена на толстом тросе болтался большой чугунный слиток – кормовой якорь, который в спешке позабыли вытравить на палубу.
Сейчас или никогда!
Элиен полез по черену рулевого весла вверх. К его счастью, гервериты очень громко гомонили. Они были не то перепуганы, не то пьяны, а скорее и то и другое. Никто не услышал журчания воды, хлынувшей из промокшей насквозь одежды сына Тремгора.
Спустя несколько мгновений Элиен перебросил тело через фальшборт и попал на возвышенную кормовую площадку.
Рядом с ним оказались только двое кормчих.
Оба в мгновение ока получили по страшному прямому удару в переносицу. Один вывалился за борт сразу, второй смог удержаться на ногах, но лишь ради того, чтобы послужить Элиену живым щитом от выпущенной с носа сагерны стрелы.
Элиен выхватил из ножен герверита меч. Сразу вслед за этим он швырнул обмякшее тело противника в группу изготовившихся к схватке герверитов и, выдернув факел, установленный в кольце рядом с рулевым веслом, прыгнул.
Элиен перелетел через повалившихся под тяжестью брошенного им тела врагов. Успел рубануть одного из них по голове и швырнул факел к центру сагерны, где под опущенной мачтой был подвязан парус. Вслед факелу полетело одно из немногих Повелений Пламени, которые он часто и бездумно приговаривал в бытность свою жрецом Гаиллириса.
Тогда это были пустые звуки. Но теперь, в меняющемся мире, по которому расползалась мгла Хуммеровой магической власти, они вновь значили больше, чем просто слова.
Парус из тяжелой и грубой ткани, который и в сухой летний день загорелся бы разве только от грютской “горячей каши”, запылал во влажном осеннем воздухе, словно тончайший шелк. Теперь корма сагерны была отделена от носа стеной огня.
Увы, это лишь немногим облегчало задачу Элиена. Не будь огненной стены, ему предстояло бы сразиться с шестью десятками герверитов, а так – с тремя. Все равно это было свыше его сил, особенно без оружия Эллата.
Даже с учетом того, что через борт наконец‑то перевалил похожий на худого мокрого петуха Герфегест. Даже с учетом того, что он вспорол своим грютским мечом толстенное брюхо агнала, который, видно, был здесь за главного, и отправил второго противника за борт уда:  ром ноги в самое средоточие его мужских достоинств. Даже с учетом всего этого они были смертниками.
Гервериты, оправившись от первой неожиданности, взяли каждого из них в полукольцо. К тому же‑в Элиена без лишних церемоний сразу же разрядили стременной самострельный лук.
Жгучая боль пронзила левое предплечье сына Тремгора. Теперь рн точно не доплывет до берега.
Прижатый к борту, Элиен яростно отбивался от врагов. Его быстро покрывшийся иззубринами клинок крушил пальцы на рукоятях мечей, вырывал куски мяса из рук, сносил оленьи и кабаньи черепа с герверитских шлемов.
В левую, раненую руку он перехватил кстати подвернувшийся из напоенного оружием воздуха треугольный щит и, невзирая на вспышки боли в растерзанном предплечье, парировал им вражеские удары. За спинами дерущихся, на фоне разгорающегося пожара, молодой воин, уперев в землю длинное ложе и вставив ногу в стремя, перезаряжал самострельный лук. В следующий раз он прицелится получше.
Гибель была неминуема. Щит Элиена разошелся на измочаленные щепы и больше не держал ударов. Глаза застил кровавый туман.
И в этот момент произошло единственное, что, по мнению Герфегеста, могло спасти им жизнь. Чудо.
Под водой перекатился глухой зловещий гром. Сагерна, потрясенная от носа до кормы загадочным подводным ударом, сразу же дала ощутимый крен на правый борт. Многие гервериты, не удержав равновесие на скользкой от крови палубе, упали.
Элиен, воспользовавшись этим, раскроил рогатый шлем ближайшего супостата и отскочил к правому борту. Последний удар оказался для его меча роковым, и он выбросил бесполезную рукоять, из которой сколотым клыком торчали остатки клинка.
Разбитый щит тоже стал бесполезной обузой, поэтому Элиен избавился и от него. Ему оставалось только достойно встретить смерть.
Сагерна быстро наполнялась водой. С шипением ударили в небо столбы пара. Гервериты искали спасения, позабыв о своих противниках.
Судно тем временем вознамерилось перевернуться. Гервериты бросились к левому борту, карабкаясь по палубе, которая грозила вздыбиться перед ними вертикальной стеной. Никто не хотел оказаться под перевернувшейся сагерной. И Элиен не хотел, но компанию герверитам, однако, не составил.
Он знал, что после всех мытарств, после ожесточенной схватки, с раненой рукой ему не удастся продержаться на виде дольше пяти коротких варанских колоколов. Но если уж и быть ему похороненным на дне Киада, пусть лучше его надгробием станут сорок локтей речной воды, а не гнилая туша герверитского корабля.
Сын Тремгора прыгнул за борт и изо всех сил поплыл прочь от сагерны. Ему не хватило каких‑то полутора локтей.
Левый борт, описав в воздухе размашистую дугу, накрыл его. Сагерна, подставив небу уязвленное дно с огромной звездообразной дырой, устремилась вниз.
Оглушенный Элиен заключил, что наступают последние мгновения его жизни. Он был прижат набегающим током воды к палубе сагерны.
Поблизости от него находился фальшборт. Именно из‑за фальшборта сын Тремгора не мог рассчитывать на спасение, поскольку поднырнуть под него ему уже недоставало сил.
Элиен оказался в ловушке, и эта ловушка неумолимо неслась ко дну. В трюме сагерны раздавались исступленные удары и гулкий звон.
Прикованные к веслам гребцы в приступе бессильной предсмертной ярости пытались сокрушить надежные оковы. Тщетно – изготовление цепей и замков было поднято заботами Урайна на небывало высокий уровень.
На уши навалилась страшная тяжесть. Легкие жгло жадное до воздуха пламя плотской боли. Хищной воде Киада оставалось ждать совсем недолго, прежде чем сжатые челюсти разойдутся в немом вопле и человек совершит безумный вдох, становящийся заодно и последним в жизни глотком.
В кромешной тьме нельзя было разглядеть .ничего. Сын Тремгора не видел, чьи крепкие руки схватили его за плечи и, сильно рванув вниз, выволокли из‑под фальшборта. Потом ловкий незнакомец изящно проскользнул через частокол раскоряченных весел и устремился вверх.
Кто бы это ни был, он успел вовремя.

* * *

Сын Тремгора вдохнул полной грудью. Это изумительное ощущение он уже один раз пережил сегодня, когда вынырнул из‑под воды после путешествия в воздушном колоколе.
Да, ощущение было действительно изумительным и неповторимым, но Элиен предпочел бы ему какое‑нибудь более привычное увеселение. Чару гортело, кусок мяса, самую распоследнюю лярву…
Что угодно – только не опостылевшие ледяные воды Киада, черные головы герверитов среди обломков и безвозвратное крушение надежд довершить Знак Разрушения. Но главное – на полном ходу к месту гибели своей сестры приближались со стороны Варнага еще две сагерны.
– Хороший человек, могучий, – услышал Элиен у себя за спиной.
Он не сразу сообразил, где слышал похожие голоса и кому принадлежит это загадочное наречие. Он обернулся, подгребая правой рукой. Левую он уже почти не чувствовал.
Да. Не понимаю. Сумасшествие. Место, которого нет. Место, о котором и думать забыл, таким оно было чудовищно несоотносимым с привычными представлениями.
Зуанрат. Эвероноты. Молоки Глаголящей Рыбы. Сиас. Корабль. Оль Таннаг.
Перед Элиеном болталась над водой несуразная, с точки зрения человека, голова эверонота.
– Ты?! Здесь?! – Удивлением Элиена можно было накормить до икоты две дюжины голодных Оводов Фратана. Спохватившись, что его восклицания не очень‑то учтивы, он добавил: – Моя сила ушла бы в ничто, если бы не ты.
Эверонот не стал продолжать состязание в любезности:
– Она и сейчас может уйти в ничто, если не я. Сомкни руки на моей груди и держись крепко. – С этими словами он подставил Элиену спину.
Сагерны подошли уже почти на расстояние полета стрелы. Сын Тремгора понимал, что без загадочного эверонота обречен на гибель. Он с молчаливой благодарностью принял помощь, обхватив его тело, покрытое, как оказалось, толстым слоем какого‑то не очень приятного на запах жира.
Рыбочеловек поплыл. На Хеофоре Элиену так и не довелось увидеть эверонотов в родной стихии. И только теперь он понял, насколько же те искуснее людей в плавании. Его спаситель плыл с удивительной быстротой, несмотря на то, что был обременен такой тяжелой ношей, как рослый и плечистый харренский воин.
Расстояние между ними и сагернами начало стремительно расти. И все же это был еще не конец злоключений.
Когда до берега оставалось локтей пятьдесят, в небе раздался пронзительный крик, леденящий душу, и без того промерзшую насквозь вместе с телом. Ошибиться было невозможно. Нет больше в Сармонтазаре ни зверей, ни Чудовищ Хуммера, которые кричали бы именно так – жутко, плотоядно и вместе с тем по‑своему обворожительно. Серебряные Птицы.
Элиен посмотрел на небо. Не видно ни зги, но эти‑то наверняка видят превосходно.
Крики приблизились и стали отрывистее. Похоже, Птицы углядели беглецов.
– Скорее, скорее! –  поторопил Элиен эверонота, который и без того старался как мог.
К счастью, южный берег Киада, как и северный, был покрыт густым лесом и до него оставалось совсем немного. Ноги эверонота коснулись дна.
Элиен соскочил с покрытой жиром спины, испытывая едва ли не большее облегчение, чем его спаситель. Он обернулся и увидел две темные громады, несущиеся на них, почти касаясь лапами поверхности воды.
– В лес! – заорал Элиен.
Они успели.
Птицы, клекоча, обрушили свою ярость на деревья, но лес был слишком густым и состоял из стройных молодых дубов вперемешку с елями. Сын Тремгора и его новый спутник быстро растворились во тьме.

* * *

Они бежали не разбирая дороги. Цепкие еловые ветки рвали одежду, хлестали по лицу, под ноги подворачивался валежник. И все равно это было в тысячу раз лучше, чем коротать время в беседах с Урайном или пробиваться сквозь непроглядную толщу воды в воздушном колоколе Герфегеста.
Герфегест. Последний раз сын Тремгора видел его на сагерне. Казалось, с того момента прошла целая вечность, хотя на самом деле никак не более часа. Элиен остановился.
– Чего ждем? – нетерпеливо спросил эверонот.
– Там остался мой друг.
– Если он еще жив, значит, будет жив и в дальнейшем. Если мертв – ты ему уже ничем не поможешь.
– Что значит “будет жив и в дальнейшем”?
– Я сказал свое, и добавить мне нечего, – спокойно ответил эверонот.
Элиену очень захотелось двинуть кулаком в темноту, говорящую загадками, но там, как ни крути, находился его спаситель. Сын Тремгора сдержался.
– Скажи тогда хоть, как тебя зовут. Об этом ты еще не говорил, и здесь есть что добавить.
– Бадалар.
– Без “оль”? – Элиен припомнил известные ему хеофорские имена: Оль Таннаг, Оль Фардаг и прочие.
– Без “оль”. Я вечный изгой, а не правитель.
– Пожалуй, лучше быть изгоем здесь, чем правителем на Хеофоре. Ну а мое имя Элиен, я родом из харренского города Ласара.
– Очень хорошо, – безучастно промямлил Бадалар. – А теперь, Элиен из харренского города Ласара, давай прекратим болтовню и пойдем. Пойдем побыстрее, потому что ты вот‑вот превратишься в сосульку, да и я, признаться, замерз, как покойник.
– А куда мы пойдем? – спросил Элиен, которому эта простая мысль раньше не приходила в голову.

* * *

Уже занимался рассвет, когда вконец окоченевшие Элиен и Бадалар вышли к лощине, склон которой сплошь порос мелким густым ельником. Эверонот оставил Элиена со словами “стой, где стоишь” и долго ходил кругами вокруг лощины, сосредоточенно принюхиваясь. Потом он уполз на брюхе в гущу ельника и вернулся, только когда Элиен уже отчаялся его дождаться.
– Следуй за мной, – сказал Бадалар.
Теперь они вместе – эверонот ползком, а Элиен на четвереньках – двинулись вниз по склону лощины. Когда они почти добрались донизу, эверонот на ощупь отыскал под слоем мха сплетенную из ветвей крышку и откинул ее вверх.
Перед ними открылся темный зев подземного лаза. Эверонот пропустил Элиена вперед и, вернув крышку на место, полез вслед за ним.
По лазу тоже можно было перемещаться только на четвереньках. Через некоторое время до слуха Элиена донеслись неразборчивые голоса. В лицо дохнуло долгожданным теплым воздухом и запахом чего‑то съестного.
Лаз заложил резкий поворот вправо, его стенки раздались в стороны, и первым, что увидел Элиен, стало ощеренное лицо Герфегеста, разделывающего огромного печеного налима.
Все. Это была последняя капля в чаще переживаний, и ужасных, и радостных, выпавших на долю сына Тремгора за последние сутки.
Он все‑таки бежал из Варнага, он избавился от погони, он под самую завязку наглотался студеной воды Киада, он добрался до безопасного места, и его друг снова с ним. Все.
Сын Тремгора, не издав ни единого звука, повалился на застеленный еловыми бревнами пол землянки. И Фратан принял его в свои объятия.

* * *

Уют. В печке степенно потрескивают поленья, озаряя землянку неровным приглушенным светом. Вытяжная труба, сделанная из долбленого бревна, уходит в потолок одиноким морщинистым пальцем.
Наверху, по объяснениям Бадалара, труба выходит в непролазный кустарник, а дым очищается завалами еловых веток. “К тому же, – горделиво замечает Бадалар, – только человек может жечь сырые дрова. Я жгу сухие”.
В креслах, сделанных из толстых обрубков дубового ствола, сидят четверо. Элиен, Герфегест, Бадалар и некийэверонот, отрекомендовавшийся женой Бадалара по имени Фао.
Для взгляда человека Бадалар и Фао почти неразличимы между собой, разве что у Фао несколько меньший рот и чуть более узкие плечи. Элиену многое неясно в семейном укладе эверонотов.
Спрашивать, однако, он стесняется. Сын Тремгора выспался, он сыт, принял двойную порцию чудного напитка Герфегеста, и сейчас его волнуют совсем другие, по‑настоящему важные вопросы.
– Итак, по порядку, – деловито начинает Герфегест, слегка прикрыв глаза рукой. Жест сосредоточения. – Наратта после нападения кутах на его дворец сильно изменился.
“Конечно, изменился, – мысленно согласился Элиен. – Например, стал короче на одну руку”.
– Наратта понял, что гервериты исключительно опасны. Он понял, что грютам придется приложить все усилия к борьбе с ними. Но какие усилия нужно прикладывать, чтобы уничтожить Урайна, Наратта не знал и решил найти ответ самым простым способом – направить в Варнаг посольство. И тут, представь себе, Элиен, Урайн опередил Наратгу.
– Урайн пока что всех всегда опережает, – процедил сын Тремгора.
Герфегест кивнул и продолжил:
– В Радагарну пришли герверитские послы с целым возом подарков и сообщили, что им нужен был только ты, а резня, которую устроили кутах, – прискорбное недоразумение. При этих словах щитоносцы, не сговариваясь, окружили послов со вполне однозначными намерениями. Герверитам очень повезло, что Наратта умнее, чем кажется, и, в отличие от многих, чтит Право Народов. В противном случае герверитским послам пришлось бы разделить судьбу Сматы. Если ты еще помнишь этого ублюдка.
Элиен помнил. Так звали кривого грюта, который плясал под дудку Урайна и которого при подозрительных обстоятельствах лишили жизни слепые пауки.
– Наратта приказал щитоносцам вернуться на свои места и попросил послов продолжать. Те продолжали. Октанг Урайн, дескать, приносит глубочайшие извинения и просит ответного посольства из Радагарны, дабы грюты могли сами все увидеть и рассказать своим соотечественникам о прекрасной герверитской жизни. R заключение послы не преминули намекнуть, что обиды, нанесенные грютам тридцать лет назад Севером, не могут оставаться неотмщенными и Урайн готов всеми силами способствовать возрождению славы Сынов Степей. Наратта послушал, поулыбался, накормил их, напоил, со своей стороны одарил каждого по достоинству и выпроводил. Потом Наратта позвал меня и Аганну…
Заметив недоумение Элиена, Герфегест пояснил:
– Такое имя получил Алаш, приняв знаки отличия и плащ гоад‑а‑рага – главнокомандующего грютской армией.
– Неужели Наратта сдержал свое обещание?!
Сын Тремгора знал ухватки властей предержащих не понаслышке. Он был уверен, что прекраснодушные посулы являлись для грютского правителя не более чем данью легендам о баснословных царских прихотях и милостях.
– Да, представь себе. Но мой рассказ о другом. Мы с Нараттой и Аганной посовещались. Сошлись на том, что все складывается как нельзя лучше и что мне следует поехать с посольством в качестве будто бы переводчика. Но когда идешь в гости, не забудь под шитую золотом рубаху надеть железный нагрудник. Поэтому я добыл в страшном колодце. Наратты паучий кокон. Как мне это удалось – не спрашивай, ибо от моего рассказа у меня самого застынет кровь в жилах и прервется моя полная событиями жизнь, которую я очень люблю. Итак, я добыл кокон и изготовил подводный колокол. В сопровождении грютов я съездил на Орис, испытал его, признал вполне надежным и там же, на реке, познакомился с одним варанским торговцем, идущим в Варнаг. Торговле, как ты знаешь, неизвестно слово “вражда”, поэтому варанским купцам наплевать на то, что их посол – то есть твой Брат по Слову – был пленен Урайном. Наплевать им и на то, что под килем их корабля будет болтаться чей‑то воздушный колокол, – пусть болтается, лишь бы за это платили. Я, конечно, заплатил. Потом я вернулся в Радагарну. Наконец в начале .осени посольство отправилось к Урайну. В его состав, помимо твоего покорного слуги, были включены самые бездарные грютские вельможи, каких только Наратта смог подыскать. В обязанности вельмож входило улыбаться, жрать и пресмыкаться перед Урайном. Что они и делали с легкостью, поскольку до этого всю жизнь пресмыкались перед Нараттой. А я должен был смотреть, слушать и запоминать. К моменту нашего прибытия в столицу герверитов караван вольных торговцев был уже в Варнаге. Мысли о воздушном колоколе, который в любой момент может поспособствовать в бегстве, грели мне душу. Каково же было мое удивление, Элиен, когда я увидел тебя на обеде в Варнаге?
– Думаю, оно было столь же велико, как и мое, когда в одном из гостей я узнал старого пройдоху Герфегеста, – ухмыльнулся Элиен.
– Нет, это неверно, – ответил Герфегест, улыбаясь.
– Так каково же было твое удивление?
– Никаково. – Герфегест был доволен произведенным эффектом и продолжал: – Если оставить в стороне шутки, я скажу, что тот воздушный колокол, в котором мы бежали, был привезен мной специально для тебя. И посольская миссия была не единственным, что привело меня в Варнаг. Я знал, что в памяти Шета окс Лагина нет более твоего лица. Но я хорошо понимал, что без помощи окс Лагина обустройство побега для Звезднорожденного, с которого сам правитель Варнага сдувает пылинки, будет полным безумием. Я был уверен, что Шет – мой единственный союзник, и я не ошибся в нем. Он вспомнил все, когда Урайн бахвальствовал перед гостями, наряженными в собольи шубы.
– Но как тебе удалось пробиться к Шету через заслоны, поставленные Урайном?
Герфегест извлек из своего сарнода ничем не примечательную нить – шелковую нить, каких много. Она была намотана на металлический диск размером с большую монету.
– Вот мой ключ.
Видя во взгляде Элиена одно лишь непонимание, Герфегест пояснил:
– Это та самая нить, которой бабка‑повитуха перевязала пуповину Шету, когда он родился.
– Что в ней проку?
– Я намотал ее на мизинец Шета, когда он оказался рядом со мной на балконе. В тот момент Урайна не было рядом. Он был занят своими птицемордыми любимцами, и никто не смог мне помешать – ни Иогала, ни другие истуканы, которые настолько уверены в непобедимом всезнании своего господина, что вконец забыли об осторожности. Они были так поглощены слежкой за тобой, сын Тремгора, что грютский секретарь с шелковыми нитками мог действовать безнаказанно.
– Где ты взял эту нить? Ты что же, побывал в Варане? Как ты нашел эту бабку, да и жива ли она вообще?
– А отчего ты думаешь, чт,о мне не под силу съездить в Ордос и отыскать какую‑то восьмидесятилетнюю повитуху? Ты‑то сам небось всю Сармонтазару прошел, с севера на юг и с юга на север, – парировал Герфегест. – Чем я хуже? Жизнь задавала мне загадки и позаковыристей.
– Но…
– Довольно сомнений. Слушай дальше. Вечером того же дня я получил от него весьма дельное послание. Наплевав на Урайна, я открылся Шету и попросил его помочь мне устроить твой побег. Он согласился. Шет окс Лагин может тягаться в темных искусствах со своим учителем Урайном – я сам был тому свидетелем, Ему по силам многое. Мертвые слышат его зов. Он умеет управлять одним‑двумя кутах, и у него был доступ к Обручу Хуммера. Он знает Варнаг и его укрепления как свои пять пальцев. И главное, Урайн доверяет ему, ибо уверен, что нет на земле такого человека, который мог бы напомнить Шету о твоем существовании. А заодно и о том, что его имя Шет окс Лагин. Но он ошибся. Такой человек есть.
Элиен понимающе улыбнулся.
– Не скрою, весь твой побег был до мелочей продуман именно Шетом. Тут я был бесполезен, словно топор на переправе. Но зато потом пришел и мой черед помочь тебе. И вот ты здесь.
– Пусть так. Ну а как же тебе удалось избегнуть смерти на сагерне? – спросил Элиен, которому начало казаться, что сколько вопросов он ни задавай, а ясности от этого не прибавится.
“Мир абсурда не терпит рассудочных комментариев”, – учил Сегэллак, и был совершенно прав.
– Полагаю, о моем спасении лучше расскажет госпожа Фао, – вежливо поклонившись эверонотам, заключил Герфегест.
– И о появлении вас, уроженцев Хеофора, здесь, на берегах Киада, тоже. Если это не тайна, конечно, – добавил Элиен с вежливой улыбкой.
Вместо госпожи Фао ответил Бадалар:
– Это не тайна. Двадцать два года назад мы – я и моя жена – были изгнаны с Хеофора. Вина наша была не мала и не велика. Как раз впору нашему наказанию. Мы осмелились выплыть за границы острова и пуститься в иные земли. Народ эверонотов таков – не может он терпеть тех, кто живет не по Прорицаниям. А в Прорицаниях о нашем путешествии не было сказано ни слова. Когда мы вернулись – а путешествовали мы втайне, – наши дети донесли на нас.
– Ведал ли ты о запрете, Бадалар? – поинтересовался Герфегест.
– Ведал. Но зов неизвестного был сильнее меня.
– Ведала ли ты о наказании, достойная Фао? – спросил Элиен.
– Ведала, но власть неведомых краев была сильнее власти крови.
– Чего же вы искали в чужих краях?
– Себя, – ответил Бадалар. – Всяк, кто пускается в путь, ищет себя, даже если ему кажется, что он ищет денег или славы.
– Когда мы увидели, сколь бедственно ваше положение, –  Фао решила переменить тему на более животрепещущую, – мы сговорились помочь вам. Но вы были на сагерне, а мы в воде. На суше мы чужаки и не можем тягаться с людьми ни в ловкости, ни в прыти.
– Но ведь и мы, люди, чувствуем себя гостями в водной стихии, – заметил Герфегест.
– Это верно, – кивнула госпожа Фао. – Но речь не об этом. Когда на сагерне завязался бой, мы наблюдали за вами из воды. Положение ваше было безвыходным, а смерть неминуемой. Нам стало жаль вас.
– Ха‑ха, очень жаль, – хохотнул Бадалар. – Честно говоря, я как раз на прошлой неделе изготовил добрый кусок гремучего камня по рецепту наших предков и все ждал повода повеселиться. Мы с госпожой Фао заключили, что наше веселье пойдет во вред герверитам, которые суть свиньи в человеческой коже, и рванули гремучий камень под сагерной.
Госпожа Фао, бросив на своего супруга взгляд, полный легкой укоризны, продолжала:
– Когда судно начало наполняться водой, мы снова отдалились на порядочное расстояние и ожидали, когда же кто‑нибудь из вас пустится вплавь. Ты, Герфегест, насколько я помню, был выброшен за борт двумя дюжими воинами еще до того, как сагерна перевернулась. Я вытащила тебя на берег. Признаюсь, это было не трудно. А ты, Элиен, – и это я помню совершенно точно – не желал подарить свое тело холодным водам Киада и отчего‑то медлил. Когда тебя накрыл борт перевернутого корабля, Бадалар нырнул и вынес тебя. Вот и все. Как видите, ни особой доблести, ни особого геройства, – заключила госпожа Фао.
– Не будь вас, некому было бы сказать вам спасибо, – грустно сказал Герфегест, глядя на то, как Элиен наматывает на палец шелковую нить.
Что сделает Урайн с Шетом, когда ему станет известно об истинном виновнике побега Элиена?

ПУТИ ЗВЕЗДНОРОЖДЕННЫХ 

562 г ., Двадцать второй день месяца Наюд 

Великая Мать Тайа‑Ароан не может родить человека трижды – таков закон, исключений из которого не бывает. Однажды Шет окс Лагин был рожден в Урталаргисе. Второй раз – в Варнаге, и оба раза он был на волосок от смерти.
Первый раз его принимали две опытные грютские повитухи.
Во второй раз его повитухой был Октанг Урайн, который, в отличие от мудрых и ухватистых бабок, смотрел равнодушно на мучения варанца.
В первый раз Шет окс Лагин не знал, что обрекло его на мучения, и не знал, что за звезда воссияла над ним.
Когда во второй раз липкое бордовое месиво застило взор и плоть его содрогалась в чудовищных конвульсиях, он знал, что муки второго рождения Тайа‑Ароан – наказание за помощь, оказанную Элиену на Сагреале.
Третьего раза быть не могло.
– Я снова ошибся в тебе, окс Лагин, – зашипел Урайн.
Только что вернулся Иогала. Он доложил о бегстве Элиена. О посрамлении Серебряных Птиц, о погоне, которая оказалась бессильна перед хитростью беглецов и помощью неведомых водоплавающих существ. О том, как след Элиена затерялся в гибельных трясинах.
Шет молчал. В самом деле, что можно возразить на это?
– Ты использовал знание, которое подарил тебе я, для того, чтобы вредить мне.
Шет не двигался. Он застыл, словно ящерица, которую захватили врасплох осенние холода. К чему перечить? Все правильно. Так и было.
– Ты предал меня, и, не будь ты Звезднорожденным, кормить тебе своими внутренностями кутах.
– Поступай как знаешь, – равнодушно бросил Шет окс Лагин. К чему унижаться? К чему уворачиваться и юлить? Все понятно. И не нужно никаких слов. – Ты сильней меня. Твоя власть. Твоя воля.
Подвалы Тайа‑Ароан были ему приговором. Тот самый зал, где некогда состоялся поединок на потребу Великой Матери, стал Шету приютом.
Там, на черном ложе, теперь покоилось его тело, покрытое саваном Фратана. Но среди снов, которые видел он, не было ни одного возвращения, ни одной победы, ни одной удачи и ни одного вознесения.
Вход в зал был замурован, а стена со свежей кладкой умело скрыта подобранными в тон плитами греоверда. Даже самому искусному и опытному строителю понадобилось бы несколько дней, чтобы обнаружить вход в зал, скрытый кладкой.
Крысы, наблюдавшие за работой каменщиков из своих укрытий, втихомолку гадали промеж себя, что за человек удостоился такого шикарного склепа.

Часть четвертая
ЛОН‑МЕАР

Глава 17
ЗАТМЕВАЮЩИЙ СОЛНЦЕ

562 г ., Двадцать пятый день месяца Наюд 

Происходящее казалось полусном‑полуявью. Болотистая местность лежала впереди, и она же была сзади. Казалось, ничего, кроме болот и гибельных топей, не породила природа, чтобы украсить южный берег Киада.
Крохотные ручейки струились под ногами. Кочки, густо поросшие коричневым мхом, походили на спины спящих животных. Элиен с опаской ступал на них, успев уже привыкнуть к тому, что любой шаг здесь чреват опасностью превратиться в добычу хищной трясины.
Утонуть после всего того, что осталось позади, было бы верхом нелепости. Ему вспомнились пески Легередана. Определенное сходство между ними и этими трясинами было налицо. Только там смерть скрывала свое обличье и намерение под личиной стылой серости, а здесь она рядилась в черное и коричневое.
Герфегест не знал точной дороги. По его уверениям, они следовали землями паттов, которым удалось до сего времени избегнуть покорности близкому Варнагу. То ли у Урайна не доходили руки до малочисленного, но свирепого племени, то ли болота представляли действительно серьезное препятствие для людей и кутах. Так или иначе, Герфегест был уверен, что, добравшись до селений паттов, они смогут почувствовать себя в относительной безопасности.
Они не спали уже почти двое суток, хотя и понимали, что их силы тают с каждым шагом и восстановить их иначе как сном невозможно. Редкие деревья – а это, к счастью, были не опостылевшие вязы – не давали надежд Hi то, что под их облепленными лишайником ветвями можно расположиться на отдых без опасения попасть в когти Серебряных Птиц.
Но погоня пока ничем себя не проявляла. Выпавший в окрестностях жилища эверонотов мокрый снег позволял надеяться, что даже с собаками гервериты не смогли проследить путь беглецов от берега Киада в глубь лесов.
Жажда мучила их немилосердно, и мучения эти усугублялись тем, что повсюду было полным‑полно воды, непригодной для питья. Когда Элиен обнаружил на одной из кочек ягоды, с виду весьма напоминавшие недозревшую бруснику, и принялся с жадностью поедать их, Герфегест, огласив воздух крепким ругательством, молниеносно подскочил к нему и ткнул в горло четырьмя пальцами.
Рвотный спазм сразу же заставил желудок Элиена исторгнуть съеденное. Взбешенный Герфегест глядел на спутника красными от недосыпа глазами.
– Эту ягоду используют для того, чтобы травить крыс.

* * *

Утопая едва не до середины голени во мху и хвощах, Герфегест забрался на кочку, которая своими внушительнейшими размерами могла, пожалуй, претендовать на высокий титул холма. Чуть прищурившись, Герфегест изучал окрестности.
Солнце пряталось за облачной ширмой. Не настолько плотной, чтобы его вообще не было видно, но и не столь тонкой, чтобы прямые лучи светила могли хотя бы немного обсушить и обогреть путников.
– Элиен, похоже, мы подошли к краю трясины. Ольховник, который я вижу вдали, означивает берег того самого острова посреди болот, на котором селятся патты. Что ни говори, они выбрали отменное местечко для жилья.
– Разве к нему нет другой дороги, кроме как через эти болота?
– Отчего же, есть. В нескольких лигах к западу, от места слияния Ориса и Киада начинается сравнительно сухая тропа, которая приводит в Хоц‑Але, главное селение паттов. О ней мало кто знает, и редкий чужеземец отважится пройти по ней. Патты не интересуют торговцев, ведь их владения лежат в стороне от мест, сулящих выгоду. Зато и сами патты не интересуются ни торговцами, ни какими другими незваными гостями. А потому на той тропе скорее десять раз повстречаешь невидимую смерть, чем впервые получишь шанс сказать патту: “Я пришел к тебе с миром”.
– Не ждет ли и нас подобный прием? – со вздохом спросил Элиен, меняя повязку на левом предплечье. Раны заживали на нем, как на собаке, и это было едва ли не единственным, что веселило его сердце последние дни.
– Попросим Гаиллириса, чтобы случилось иначе, – не то в шутку, не то всерьез ответил Герфегест.
Близость леса придала беглецам сил. Чавкая грязью, они пробирались к твердой суше, испытуя зыбкую почву шестами. Герфегест то и дело останавливался, тревожно прислушиваясь.
– Я не бывал в. этих землях и не знаю в подробностях нравов народа, чье гостеприимство нам предстоит испытать, – сказал Герфегест. – Мне известно, что патты поселились здесь сравнительно недавно, покинув родные земли – скалы и бесплодные осыпи Цинора, – а значит, состоят в родстве со смегами, смегами же и являясь…
Герфегест едва ли знал о том, что не так давно Элиен начальствовал над харренским отрядом, послушным Лотару окс Милану, варанскому князю и очередному покорителю разбойников‑смегов. Не ведал он и о том, как, вжимаясь всем телом в скальную плиту, подступающую с юга к горной крепости Хоц‑Мориам, Элиен бросал раненому Шету окс Лагину веревку, чтобы тот мог взобраться на выступ и прикончить недобитого смега, чьи стрелы, смазанные ядом морского тетерева, лишили жизни четверых варанцев.
Герфегест не знал, что на груди у Элиена, чуть выше левого соска, есть крохотная татуировка – знак долгой смерти, нанесенный рукой глухонемого колдуна, которому были поручены попавшие в плен завоеватели, среди которых числились и Элиен с Шетом. И долгая смерть воспоследовала бы, не будь отчаянной вылазки тридцати варанских пластунов.
Народ смегов, как бы он ни звался теперь и где бы ни селился, все равно остается народом смегов, Элиен был в этом совершенно уверен. Но Герфегест так и не понял, что за картины отразились в глазах Элиена, которые на мгновение сверкнули холодным блеском ушедших в небытие сражений.
– Я думаю, у паттов все‑таки есть одно неоспоримое достоинство: они не подданные Урайна. И хотя бы только этим они нам любезны, – сухо заключил Элиен, когда его нога наконец ступила на твердую землю.
– Пусть будет по твоим словам, – сказал Герфегест, приседая на корточки. У его ног теплился пепел еще не успевшего остыть костра. Под пеплом сыскались и тлеющие угли.
Наконец‑то Элиен и Герфегест смогли позволить себе обогреться. Одежда была разложена вокруг огня, а они, положив оружие подле себя, протягивали руки к живительным языкам пламени.
Подступали сумерки. Герфегест предложил заночевать прямо там, на окраине острова, а поутру двинуться дальше.
Треволнения предыдущих дней существенно сказались на их словоохотливости. Они сидели молча. Сон был единственным, чего желало тело.
Они сняли с себя всю одежду, включая и набедренные повязки. Стесняться было некого. Безлистые, голые деревья скрипели ветвями, обступив хороводом двух обнаженных мужчин.
– Эй, вы двое, встаньте во весь рост! – Голос был женским.
“Наречие смегов”, – промелькнуло в скованном усталостью мозгу Элиена.
– Поднимитесь на ноги! Не прикасайтесь к оружию! – повторил другой голос, тоже женский, на языке герверитов.
– Это всего лишь женщины. Не гервериты. Наверное, селение паттов совсем близко, коль скоро их жены расхаживают по лесам, отданным во власть сумерек, – шепнул Элиену Герфегест.
“Всего лишь женщины”! На самом деле, если патты действительно происходят из смегов, это вовсе не означает близости селения.
На Циноре сын Тремгора имел возможность убедиться в обратном. Женщины‑лазутчицы кружили близ их бивуаков ночами. Они выливали кипящие помои и метали копья со стен Хоц‑Дзанга. Он сам едва выстоял однажды в поединке с тремя уже немолодыми смегскими женщинами, сражаясь на берегу моря Фахо, у самой кромки воды.
Прибой слизывал кровь с его ноги, распоротой юрким мечом одной из противниц, и крабы терпеливо ожидали поживы в расселинах камней.
Тогда он вышел победителем, и ярко‑желтые косы противниц были поглощены морем. Крабы дождались ужина. Но тот поединок навсегда остался в памяти как одна из самых тяжелых и бесславных побед в его жизни.
Элиен и Герфегест повиновались. Как‑никак они были заинтересованы в дружбе с паттами, и начинать знакомство с глупой свары не хотелось. Но на всякий случай Элиен покосился на трофейный герверитский меч и прикинул, какой именно прыжок ему придется совершить в случае необходимости. Вправо‑вниз, перекат, выбросить руку, обратный перекат – уже с обнаженным мечом…
Не ахти какая ценность этот трофейный меч. Человеку, которому посчастливилось почувствовать в своей ладони Поющее Оружие, любая другая мертвительная сталь кажется неуклюжей игрушкой. Быть может, исключение следует сделать только для Когтя Хуммера, меча Октан‑га Урайна.
– Повернитесь! – хором потребовали гостьи.
Переглянувшись, Элиен и Герфегест поступили как было велено. Их нагота и вся ситуация напоминала сюжеты одноактных комедий в итских балаганах. В иное время Элиен тоже посмеялся бы.
Перед ними стояли две девушки. Герверитские самострельные луки – видимо, трофейные, как и меч Элиена, – были взведены. Одна стрела глядела в сердце Герфегесту, другая – Элиену.
В жилах лучниц определенно текла яростная кровь племени смегов. Неукротимый взгляд, в котором решимость и ненависть попеременно раздувают уголья хищнического азарта. Высокие скулы, соломенно‑желтые волосы. Широкие и густые, словно мех калана, брови.
Женщины смегов не нравились Элиену, но он не мог не признать, что эти превосходят своих сестер по крови. Они были не столь уж ширококосты, а их лица выдавали в них не только лишь хищных самок, готовых оборонять себя и свое потомство до последней капли собственной – и, главное, чужой – крови.
Вдобавок девушки, которые держали беглецов на прицеле, были близнецами.
– Наши намерения чисты, – сказал Герфегест на наречии Вязов Герва и показал открытую ладонь. Знак мира.
Сказал отменно чисто, словно урожденный герверит. Языком смегов, а значит, и языком паттов Герфегест, судя по всему, не владел. Элиену показалось, что это было не лучшим началом. Одна из сестер заломила свою бровь свирепой дугой – язык заклятых недругов пришелся ей явно не по душе. Ноздри другой едва заметно подрагивали, не суля спутникам ничего хорошего.
– Мы не гервериты, – заговорил Элиен на наречии смегов. – Мы пришли к вам искать помощи и защиты. Позвольте нам одеться и опустите луки.
Девушки, похоже, были ошарашены, что незнакомец ответил на их родном наречии, а не на языке герверитов. Впрочем, убрать оружие они и не подумали.
– Докажите, что вы не гервериты, – сказала одна из них, косясь на меч, снятый некогда с тела герверитского агнала.
– Прежде нам нужно одеться, – усмехнулся Элиен, которого не прельщала перспектива простоять до рассвета нагишом, рассыпаясь в любезностях перед воинственными девами.
Тем более, что девушкам лучше было не видеть знака долгой смерти на груди сына Тремгора. Пока что они не обратили на него внимания, но каждое лишнее мгновение было не в пользу Элиена.
– Одевайтесь, – кивнула одна из них и, пока другая держала пленников на прицеле, подобрала оружие.
Беглецы одевались не спеша, с толком и расстановкой. Девушки нетерпеливо переминались с ноги на ногу, но помалкивали. “Их сестры с Цинора навряд ли стали бы терпеть нас так долго. Но мир не любит однообразия, – философствовал Элиен. – А потому не все смеги одинаковы”.
– Все идет неплохо, – шепнул Герфегест, пристегивая пояс.
Краем глаза Элиен заметил, что теперь девы‑воительницы смотрят на них вовсе не так яростно, как вначале. Ведь как бы там ни было, а перед ними, безоружные и не представляющие угрозы, стояли двое отлично сложенных мужчин.
Их подбородки, быть может, и не столь гладки, как пристало сыновьям просвещенных земель, но достаточно правильны, а их движения выдают в них воинов, а не крестьян или дровосеков. Наконец, их чресла совершенны, ягодицы упруги и статны, а тела изранены в боях. Изранены как раз в той степени, чтобы нравиться женщинам, которые знают в этом толк.
– Извольте видеть, – сказал сын Тремгора, когда их нагота была скрыта одеждой, которая, к счастью, успела просохнуть. – Я Элиен из Ласара, а мой спутник носит имя Герфегест. По рождению он грют и сейчас отправляет обязанности секретаря грютского посольства.
Только окончив свою краткую речь, Элиен подумал, что, быть может, представил своего спутника слишком поспешно. Во‑первых, никто не сказал, что грюты милее смегам, чем гервериты. У народов‑соседей всегда найдутся старые счеты.
Во‑вторых, Элиен вовсе не был уверен, что Герфегест является именно грютом. То, что он носит грютские одежды и грютский меч, что он на короткой ноге с Нараттой, вовсе не доказательства. Ведь и на ре‑тарском, и на харренском Герфегест болтает как на своих родных языках. Впрочем, а на каком он не…
– Это верно, – сказал Герфегест, – я действительно секретарь грютского посольства. Мы нарушили обычаи вашего края и пришли незваными. Но, поверьте, только так мы могли спастись от преследования зло‑именных герверитов. Мы просим проводить нас к вашему правителю, которому предоставим все необходимые разъяснения.
Лицо Герфегеста источало любезность и дружелюбие. И самое любопытное: несмотря на его усталость и на дикость этих мест, несмотря на скользкость положения, в котором они очутились, это выглядело естественным. Девы‑воительницы, как показалось Элиену, даже едва заметно улыбнулись. Впрочем, их луки по‑прежнему искали себе мишеней в сердцах беглецов.
“Обаяние отпирает даже двери, нарисованные на стене”, – вспомнилась Элиену поговорка, слышанная им в Варане. Ее любил повторять Шет окс Лагин, добиваясь расположения переборчивых дам Урталаргиса.
– Мы оставим вас в живых, – сказала дева, вопросительно поглядев на свою сестру, похожую на нее, как луна на свое отражение в озере. – Мы отведем вас к правителю. Но единственным наказанием за любое ваше неповиновение будет смерть.
Элиен и Герфегест живо собрали свои немногочисленные пожитки. Видимо, этой ночью, как и предыдущей, о сне можно будет только мечтать.
Пробираясь сквозь лес узкой тропой, которую они вряд ли отыскали бы без помощи дев‑воительниц, Элиен чувствовал беспощадное око стрелы, вперившееся ему в затылок. Смеги не знают промаха. Это он усвоил под стенами Хоц‑Дзанга.

* * *

Деревья с каждым шагом становились все крепче и раскидистей. Это свидетельствовало о томг  что трясина остается все дальше и дальше к северо‑западу. Элиен даже почувствовал прилив невесть откуда взявшихся сил.
И спать больше не хотелось. Видимо, близость дев‑воительниц действовала на него благотворно. Судя по всему, Герфегест тоже приободрился – шаг его был тверд, глаза сияли.
– Будьте осторожны, смотрите под ноги и не сходите с тропы, – сказала одна из сестер.
Элиен поглядел на землю, но даже при свете луны, выкатившейся из‑за деревьев, не смог разглядеть ничего выдающегося.
– Тропа проходит между волчьими ямами, – шепнул Герфегест, проявивший большую зоркость.
Они приближались к крупному поселению смегов – в этом не было сомнений. Поселение окружала с умом устроенная засека. Вековые деревья были подрублены, но не полностью отделены от пней, а соединены с ними при помощи железных скоб.
Проход в засеке представлял собой запутанный лабиринт со множеством тупиковых тропок. Большие ветви на деревьях засеки были заострены, словно колья частокола, а малые переплетены ивняком и обмазаны глиной.
Многие деревья – сплошь буки – были оставлены возвышаться посреди этой полосы смерти. Элиен заметил в их голых кронах гнезда лучников. Пустуют ли они сейчас?
Народ смегов всегда был народом воинов. Но Элиен и не подозревал, что они способны на такие фортификационные изыски, как устройство земляных бастионов, окруженных рвом с кольями на дне, один из которых беглецы и их вооруженные спутницы как раз миновали.
Элиен жалел о том, что путешествие сквозь засеку им пришлось совершать ночью. Много интересного укрылось от его любопытных глаз, и много удивительных вещей остались для него загадками. Зачем, например, между двумя вековыми буками натянуты веревки, на которых качается нечто напоминающее младенческие колыбельки?
Или, к примеру, что проку в знаках, нанесенных белой краской на камнях, лежащих подле тропы, которая наверняка является единственным верным путем сквозь опасный лабиринт? Эту тропу девушки знали как свои пять пальцев и даже не глядели на камни. В то время как те, кто дороги не знали, то есть враги, наверняка смогли бы ее найти, сообразуясь с указаниями на камнях. К чему такое противоречивое обустройство?
О лучших проводницах, чем девушки‑близнецы, можно было только мечтать. Но помимо знания здешних ловушек, девушки могли похвастаться еще кое‑чем: они были весьма и весьма привлекательны. Сын Тремгора не переставал любоваться размеренными движениями их гибких фигур, завораживающим перетеканием ласковой плоти, припорошенной лунным светом.
– Как зовется ваше поселение? – спросил Элиен одну из сестер, когда они, балансируя на узеньком мосту из двух бревен, преодолевали широкий ров.
– Хоц‑Але, – ответила она холодно. Элиен едва сдержал в уголках губ улыбку. Он знал цену женской сдержанности.
– А как нам следует величать вашего правителя?
– Свелом Птицеловом, – отвечала дева.
– Каких же птиц ловит ваш свел? – поинтересовался Элиен, который понимал, что с персоной, о которой идет речь, ему предстоит провести не один час. От того, чем будет наполнено их общение, зависит судьба Знака Разрушения и в конечном итоге судьба всей Сармонтазары.
– Этого тебе знать не дано, северянин, – отрезала она.
Элиен бросил на Герфегеста взгляд, ищущий совета. Тот как бы невзначай прикрыл губы рукой. “Помалкивай!” – вот что это был за совет.

* * *

Хоц‑Але отличался от Хоц‑Дзанга приблизительно так же, как парусное судно отличается от колесницы.
Правильнее было бы сказать, что в них не было ничего общего. Но так же, как колесница и парусник оба служат для передвижения, так Хоц‑Дзанг и Хоц‑Але оба служили обороне. Мог ли Элиен, укротитель Цинора и союзник варанского князя, когда‑нибудь предположить, что спустя несколько лет будет искать союзников в своих бывших врагах?
Хоц‑Але не имел крепостных стен. Их ему заменяла протянувшаяся на многие лиги коварная засека. Да и сам Хоц‑Але был и крепостной стеной, и крепостной башней одновременно. Элиен не увидел ни домов, ни строений – их в Хоц‑Але просто не было.
Город смегов представлял собой огромный каменистый курган, весьма высокий и крутой, который имел форму не вполне правильного конуса. Курган, по‑видимому, имел внутри гигантскую полость, а его склоны являлись стенами невиданного города‑дома, которые были испещрены окнами‑бойницами.
К этому сооружению – скорее природному, нежели рукотворному – вел разводной мост. Элиен, Герфегест и их конвой остановились перед наполненным водой рвом. Все увиденное свидетельствовало о том, что жизнь народа смегов меньше всего напоминает мирные и лени‑, вые будни. Ибо каждый камень здесь кричал о готовности обороняться.
Против кого? Неужели против грютов? Нет, Элиен сомневался в том, что грютам есть дело до смегов. Наратта, как и Эстарта до него, был падок только на лакомые и жирные куски. Смеги же искони не владели ничем, кроме ратного искусства. Значит, вероятными противниками смегов могли быть только сыновья Земли Герва, ныне – подданные Урайна.
“Враг моего врага – мой друг”, – приободрился Элиен, с нетерпением ожидая, когда разводной мост будет опущен и они предстанут перед свелом Птицеловом.
Занималась заря. Озябшие руки Элиена искали тепла в складках одежды. Одна из дев‑воительниц по‑мужски громко засвистела, вложив пальцы в рот. Два раза коротко. Один раз длинно.
Такой же свист разрывал ночную тишину на Циноре, уведомляя варанских и харренских воинов о том, сколь шатко и ненадежно их положение – положение незваных гостей в бесприютных краях разбойников. \ 
“Что бы там ни было, а смеги останутся смегами, даже переселившись на Хеофор”.
– Здесь вы сможете поесть, поспать и обогреться, – сказала дева, когда они переходили через ров. – Это очень плохо – много не спать, – добавила она.
Разговорчивость, которая по неведомой причине вдруг накатила на девушку, представлялась уже почти приветливостью. Элиен закрыл глаза и вообразил себе то, о чем обыкновенно грезят воины, заручившиеся лентой с платья благосклонной дамы.

* * *

– Вам удалось невозможное. Вы сбежали из Вар‑нага, – размышлял вслух свел, правитель смегов, носивший прозвище Птицелов. – Вы были пленниками Урайна, но вас не убили. Так?
Свел был стар, но голос его был громок и звучен, ум – ясен, взор – цепок.
– Это так, – отвечал Герфегест, который решил не отягощать рассказ подробностями о своей роли в грютском посольстве.
– Так, – подтвердил Элиен, решивший, что основное уже сказано, а на второстепенном не следует останавливаться.
Свел Птицелов поднялся со своего места и принялся расхаживать по залу взад‑вперед.
– Но Урайн не любит оставлять своих пленников в живых до следующего утра. Это известно всем. Немало сыновей моего народа не дожили до рассвета в герверитском плену. А ведь они были не слабее вас. Да и левобережье Киада знали лучше. Что‑то здесь не так. – Свел склонил свою седую голову набок и окатил беглецов взглядом, в котором не было ничего, кроме недоверия.
– Нам никогда не удался бы побег, если бы не вмешательство моего Брата по Слову, Шета окс Лагина, – пояснил Элиен. – Он предоставил в наше в распоряжение кутах, и мы бежали в воздушном колоколе, который позволил нам проплыть под водой много лиг, не попадаясь на глаза Урайну.
– А что твой брат делает в Варнаге, северянин? – допытывался правитель паттов.
Меньше всего Элиену хотелось сейчас посвящать свела в перипетии этой истории. Сын Тремгора чуял, что подробными разъяснениями не добавит правдоподобия своему рассказу. Скорее напротив.
– Мне не хочется говорить. Но, поверь, этот человек достоин доверия.
– Едва ли во всем Варнаге найдется человек, достойный доверия. Моего доверия.
– Это твои  слова. – Элиен почувствовал, как его кровь закипает от возмущения.
Он проделал долгий и трудный путь. Хоц‑Але построен народом, враждебным герверитам, и он наконец‑то находится в обществе врагов своих врагов. Но их правитель считает его прислужником Урайна, который, ведомый Хуммером, проник в цитадель паттов, дабы плести здесь лживые сети… Сети чего?
Пока Элиен боролся с обидой и возмущением, Герфегест осматривался. Станы помещения, в котором свел принимал чужеземцев, были изъязвлены множеством небольших круглых бойниц. Из каждой второй на гостей глядел наконечник стрелы.
Девы‑воительницы тоже были здесь. Они стояли справа от тронного возвышения, неразлучные со своими самострельными луками.
Герфегест был удивлен доверием, оказанным свелом близнецам: он бывал во дворцах многих правителей, но никогда не видел, чтобы те вершили дела в присутствии женщин.
– То, что вам удалось уйти из Варнага, означает одно, – продолжал свои умозаключения свел, – Урайн отпустил вас. То, что он отпустил вас, означает лишь то, что вы его союзники. А это, в свою очередь, делает вас врагами моего народа. Здесь нечего добавить.
Элиен был взбешен. Убийственная глупость, сочетавшаяся в речи свела с убийственной же логикой, делала любое возможное возражение лишь подтверждением слов последнего.
– Но посуди сам, свел, – с трудом сдерживаясь, начал Элиен, – какой нам прок идти сюда, если мы в сговоре с Урайном? Неужто мы не смогли придумать дел поважнее, чем лазить по трясинам в поисках Хоц‑Але, до которого Урайну, кстати сказать, нет никакого дела. Что можем сделать мы с твоим народом? Нас двое, мы обессилены и обескровлены многочисленными схватками, которых немало выпало на нашу долю за последние дни. Мы, памятуя Право Народов, сдали свое оружие девам‑воительницам, которые обнаружили нас у самого края болот. Мы поступили так оттого, что хотели мира. Поверь, сколь бы ни были сильны и умелы дочери твоего народа, мы нашли бы средства избавиться от их присутствия, если бы только этого хотели.
Элиен посмотрел в тот конец зала, где стояли сестры. Глаза их былйГ опущены. От смущения?
Упрямство – это качество, которое делает смегов сметами, даже если– они зовутся паттами. Глядя на Элиена исподлобья, свел промолвил:
– Урайн хитрее и коварнее меня, равно как и всех прочих правителей, которые мне известны. Урайн желает падения Хоц‑Але, и этому множество свидетельств. Хозяин Варнага пока не может взять наши жизни силой, но он решил победить нас хитростью. Я не знаю, какова она, и не желаю знать. Но вы?  несомненно, являетесь частью его плана. Вольно или невольно.
– Урайн не подозревает, что мы в Хоц‑Але! – воскликнул Элиен.
– Тогда почему вот уже двое суток в небе над нашими землями кружат. Серебряные Птицы? Не затем ли, чтобы наблюдать за вашими перемещениями и доносить о них своему хозяину – правителю Варнага и вашему мнимому противнику? – Судя по всему, свел был в восторге от своей проницательности.
– Мы не станем возражать тебе, свел, ибо это ниже нашего достоинства. Тому, кто прав, нет смысла с пеной у рта доказывать свою правоту, – вступил Герфегест.
Элиен расслышал в его голосе доселе неизвестные ему интонации. Голос Герфегеста был голосом царя без царства:
– Ты, свел, волен понимать происходящее как тебе нравится. Ты волен считать нас кем угодно, и все‑таки у тебя нет ни одного доказательства того, что мы пытаемся обмануть тебя. Оттого прошу – отпусти нас с миром, и мы немедленно покинем твои земли наикратчайшим путем.
Когда голос Герфегеста стих, в зале повисла гнетущая тишина. Было слышно, как за стеной, у бойниц, звякнули брони завозившихся лучников.
Они ожидал приказа своего свела. То ли стрелять, то ли ворваться в зал с палицами и мечами наголо? Переломать этим герверитским ублюдкам все кости, помучить их всласть, чтобы другим неповадно было?
Девы‑близнецы сделали несколько шагов вперед. Зачем? Неужели именно они” эти красивые и благородные создания, первыми подымут оружие против пленников, выполняя волю своего мнительного правителя?
– Это невозможно, – отвечал свел.
– В таком случае тебе вскоре придется помериться силами с правителем грютов. Не думаю, что это многим проще, чем сразиться с Урайном. Ты был не слишком внимателен. Мое имя Герфегест. Я переводчик грютского посольства, правая рука владыки степей Наратты, сына Эетарты. Подумай, стоит ли тебе, свел, делать грютов своими врагами.
Пока длилась словесная дуэль, сестры взвели самострельные луки и сделали еще пару шагов вперед. Теперь их отделяли от Элиена с Герфегестом от силы восемь саженей. Стрела пролетит это расстояние за столь ничтожное время, что ни одно событие не успеет произойти раньше, чем она достигнет цели.
– Я догадался, что ты не простой грютский горлопан, и теперь мои догадки подтвердились. Предположим, ты и в самом деле правая рука Наратты. И что? Если я прикажу убить тебя, никто не узнает об этом, ибо вместе с тобой отправится прочь из мира живущих и твой спутник. Некому будет сообшить Наратте о том, какую утрату понес его двор. Некому будет сообщить ему, что его правая рука отдана на съедение болотным тварям. Некому и не за что будет мстить мне. Не так ли?
– Тогда действуй, свел, – отчеканил Герфегест с убийственным хладнокровием.
Чувствовалось, Что Птицелов в глубине души колеблется, не решаясь принять роковое решение, и пытается убедить своей болтовней в первую очередь самого себя, Проигнорировав слова Герфегеста, он продолжал:
– Но даже если я решу оставить тебя в живых, убоявшись Наратты, твоего спутника все равно ждет гибель. На его груди мне открылся  знак долгой смерти. Мои прадеды ставили такой на Циноре только самым отъявленным негодяям. И будь уверен, Герфегест, долгая смерть будет для него воистину долгой.
Элиену было безразлично, каким образом свел почуял знак долгой смерти. И без того ситуация могла разрешиться лишь кровью.
Ко всему, и он, и Герфегест были безоружны. Девы‑воительницы отняли у них клинки. Они, словно дети малые, покорились, в то время как самым разумным, похоже, было отправить близняшек к праотцам и продолжать путь через болота, оставив остров паттов по левую руку. Тогда, возможно, им посчастливилось бы достичь северных пределов Асхар‑Бергенны и встретить верных подданных Наратты.
– Люди! – приказал свел. – Отведите их…
Но он не успел закончить.
Девы‑воительницы подскочили к пленникам и нацелили свое оружие в сторону бойниц в дальней стене зала. Одна из них передала беглецам два кинжала – свой и своей сестры. Это было гораздо лучше, чем ничего.
– Отец, – твердо сказала одна из них, – ты решил предать смерти этих достойных людей, но они не сдадутся без боя. Мы будем драться вместе с ними.
– И если придется, вместе с ними погибнем, – добавила вторая.
Свел Птицелов, убеленный сединами муж и, судя по тому, что на его руках недоставало трех пальцев, отчаянный рубака, побагровел, как вечернее море. Похоже, он был вне себя, совершенно вне себя.
“Предательство – самый тяжкий грех у смегов, – вспомнил Элиен. – Ослушаться старшего означает предать его. Ради нас они предают своего отца”.
– Вы что это, курвы мокролядвенные?.. Успели сойтись с Хуммеровым семенем накоротке?! – заблажил он, не очень‑то ловко вытаскивая меч – у Птицелова от злости руки ходили ходуном. – Запорю!!!
Люди, ворвавшиеся в зал по зову своего правителя, остановились в нерешительности. Элиен, Герфегест и две сестры образовали каре, на каждой стороне которого, увы, было ровно по одному бойцу.
Будь с Элиеном меч Эллата, никого из смегов уже не осталось бы в живых – сколь бы искусными воинами те ни являлись. Ибо в присутствии женщин, даже если те владеют мечом лучше, чем прялкой, сила харренских воинов возрастает стократно.
Девы‑воительницы нажали на спусковые рычаги самострельных луков. Двое смегов упали на землю, пораженные в ноги. “Что ж, удачное сочетание меткости и человеколюбия”, – подумал сын Тремгора.
– Следующие стрелы – в сердце, – сообщила одна из сестер, перезарядив свое оружие. Это было сказано столь спокойным тоном, будто вокруг не было двух дюжин стрелков, способных уложить ее саму наповал.
– Стреляйте, что же вы медлите? – прохрипел свел Птицелов. Но ни один из лучников не посмел пустить стрелу из страха ненароком попасть в дочерей своего правителя. – Вы что, долгой смерти захотели?!
Но лучники по‑прежнему бездействовали. И тогда в бой вступили меченосцы.
Герфегест, испустив гортанный крик, метнул кинжал в горло самого ретивого из нападавших. Тот упал на пол, положив начало настоящему кровопролитию.
“Грютские штучки”, – успел заметить Элиен и повторил то же самое со своим кинжалом. К сожалению, больше ни на что охотничье оружие дев‑воительниц не годилось.
Под прикрытием стрел сестер‑близнецов, сын Тремгора подскочил к упавшему патту и выхватил меч из его слабеющей руки. Теперь разговор со свелом стал не таким беспредметным, как раньше. Герфегест сделал то же самое, и теперь в распоряжении их крохотного отряда было два пристойных меча.
И тут произошло нечто совершенно неожиданное. Одна из наглухо запертых дверей зала вылетела, словно пробка из бочки с забродившим вином.
В зале появилась фигура, закованная в брони из бронзовых пластин и увенчанная шлемом, в котором горел драгоценный опал с детский кулак величиной. Вместе с таинственной фигурой в зал явился звук.
Он был столь нестерпим, что Элиен мгновенно зажал уши. Его противники тоже вмиг избавились от намерений продолжать сражение. Многие из них упали на колени, обхватив головы руками.
Звук был не столь громок, сколь омерзительно настойчив. Ему удавалось проникать в самые дальние уголки мозга и вызывать в них полнейший переполох. Девы‑воительницы закричали – но о крике можно было лишь догадываться, глядя на их искаженные болью лица и широко распахнутые рты.
Когда наступила тишина, мир казался мертвым. Все сражающиеся опустили оружие. Их взгляды были прикованы к вошедшему.
Даже свел Птицелов отвел взгляд от потолочного колодца, в котором он силился разглядеть Великое Ничто. В колодце теперь было абсолютно темно, будто день и ночь внезапно поменялись местами.
Вошедший не был юношей – об этом свидетельствовала его походка. Так выступает умудренный опытом сотинальм, так учитель фехтования прохаживается перед строем зеленых юнцов, так жрец обходит пришедших на поклонение.
Человек в бронзовых доспехах был немолод. Но достоверно судить о возрасте чужеземца не представлялось возможным, ибо лицо его было скрыто забралом, доходившим почти до самого подбородка. Если верить Сегэллаку, такие шлемы носили во времена Эррихпы Немого.
Элиен наслаждался обретенной передышкой. Сестры‑близнецы стояли за его спиной, их дыхание все никак не могло восстановиться после взламывающего затворы сознания звука. Герфегест, сложив руки на груди, застыл, ожидая событий. Ни одна жилка не шевельнулась в его лице.
Человек бросил в зал горсть стеклянных шариков, и каждый из них засиял золотом, озаряя зал, прежде погрузившийся на несколько мгновений в кромешную темноту. Затем он направился к свелу Птицелову. Очевидно, чужеземца интересовал именно он.
– Я помог твоим прадедам оставить земли Цинора и скрыться от гнева их собратьев, не спрашивая, за какую провинность их приговорили к долгой смерти в Мерцающем Ущелье близ Хоц‑Дзанга. Разве ты не знаешь об этом, Птицелов? – спросил человек в бронзовых доспехах.
Грозный владыка паттов разительно изменился. Лицо его исказилось от ужаса, руки тряслись, причем свел Птицелов, только что обрекший на смерть двух своих дочерей, даже не считал нужным эту дрожь унять. Теперь он производил впечатление пристыженного сорванца, которому прописали сорок четыре розги.
– Отвечай же!
– Я знал об этом. Мой отец рассказывал мне о том, а ему рассказывал мой дед, – собравшись с силами, сказал свел.
– Разве я стал обвинять твоих прадедов в совершенных ими преступлениях, когда их отряд был на краю гибели?
– Ты был великодушен, Владыка Диорха. “Он сказал “Владыка Диорха”! – Элиен не верил своим ушам. – Леворго решил пожаловать в Хоц‑Але собственной персоной! Это значит, что без его вмешательства начатому делу не завершиться…”
Элиен посмотрел на Герфегеста. Знает ли тот, кто перед ними? Но лица Герфегеста было совершенно непроницаемо.
– Так отчего же ты взял на себя право решать, жить или умереть чужеземцам, которые не сделали тебе ничего дурного? Ты обвиняешь их в том, что они служат Варнагу, в то время как ты, сам того не ведая, льешь воду на мельницу Урайна?
– Я сделаю все, что ты велишь, Владыка Диорха. – Свел Птицелов склонил голову в знак покорности.
– Не умышляй против гостей и отпусти своим дочерям ослушание. Они были единственными из твоих подданных, кто вел себя достойно. Тлетворный дух Хуммера помутил ваш разум.
– Я сделаю так, – сказал свел.
– Это не все. Отныне твоя правда – правда ласарского юноши, который стоит подле твоих дочерей. Иначе Хоц‑Але будет сметен серебряным вихрем Урайна. –
– Повинуюсь, Владыка Диорха.
Леворго бросил себе под ноги еще один шарик, и вновь воцарился день. Патты стояли, словно стадо, онемевшие от страха и неожиданности. Теперь, пожалуй, будет о чем рассказывать внукам.
– И последнее: предки всех, кто населяет сейчас Хоц‑Але, носили некогда на груди знаки долгой смерти. Не было ни одного исключения. Помни об этом сам и напомни своему народу. И горе тебе, если ты решишь испытать силу моего гнева, Птицелов, – сказал Леворго и поднял забрало.
Свел закрыл лицо руками – казалось, взгляд Храни” теля Стеклянного Шара обжигает его невидимым пламенем.
– А теперь мы будем говорить. Вчетвером: я, Элиен, человек, что бился вместе с Элиеном, и почтенный Птицелов. Остальных попрошу подождать за закрытыми дверями, – потребовал Леворго, и в мгновение ока зал опустел.
Раненых взяли под руки и споро увели. Охрана свела забрала с собой и два трупа.

* * *

Появление Леворго было для Элиена настолько неожиданным, а его новое обличье настолько не вязалось с тем старцем, которого он оставил на берегах Кассалы, что сын Тремгора на время потерял дар речи.
Десятки вопросов, которые он сразу же задал бы в других обстоятельствах, спутались в гортани колючим клубком. Он мог лишь молчать, восхищенно тараща глаза на своего спасителя.
Леворго тоже не очень торопился. Он прошелся по залу, поцокал языком, с осуждением во взоре изучил свежие пятна крови на полу и только после этого начал:
– Меня зовут Леворго, если кто‑то этого не знает или забыл. Элиена я знаю, почтенного Птицелова теперь узнал, но вот этот человек со спокойным лицом мне неведом. Я плохо вижу тебя, человек. Но если ты здесь, если ты сражался плечом к плечу с Элиеном, значит, ты наш друг. И даже если нашим путям суждено в будущем разойтись или скреститься сталью клинков, сейчас это не имеет никакого значения, потому что Сармонтазаре нужен любой человек, способный с оружием в руках противостоять Хуммеру. Не говорю – Урайну, ибо он лишь послушный меч в руках Хуммера. Но чтобы спастись от Хуммера, надо прежде сокрушить его меч. Сила Урайна – в Чаше, а Чаша – в Лон‑Меаре, от которого нас отделяет каких‑то пятьдесят лиг. Но никому Не по силам сокрушить Чашу. Ни молотом, ни огнем, ни словом.
– Позволено ли мне будет перебить достойного Леворго? – довольно ехидно, как показалось Элиену, осведомился Герфегест.
– Позволено, – разрешил Леворго.
– Достойный Леворго на наших глазах потушил солнце и вновь возжег его. Есть ли могущество большее, чем явленное нашим глазам? Готов поклясться, что при дворе Урайна я не видел ничего, сравнимого с ним. Сила Урайна, однако, по твоим словам, проистекает из Чаши, и, следовательно, могущество Чаши менее твоего могущества. Отчего же ты не можешь сокрушить ее, о Затмевающий Солнце?
Леворго первый раз со времени своего появления улыбнулся:
– Твоим языком можно огородить весь Тардер, человек со спокойным лицом. Я отвечу, но прежде назови мне свое имя.
– Мое имя Герфегест. Герфегест Конгетлар. Думаю, даже мое полное имя короче, чем “человек со спокойным лицом”.
– Тогда слушай, Герфегест Конгетлар со спокойным лицом, Я затмил солнце в ваших глазах, но не в глазах жителей Варнага, Ласара, Радагарны. В действительности я, конечно, не могу оставить на солнце даже крохотного пятнышка. А Чашу Хуммера надо уничтожить не в чьих‑то глазах, ее необходимо уничтожить в действительности.  И последнее, самое главное: вы не видели всей мощи Урайна, потому что вам ее не показывали. Думаю, есть только один человек в Сармонтазаре, который познал ее, – Шет окс Лагин. Ты удовлетворен, Герфегест?
– Как если бы получил из твоих рук кубок, наполненный Медом Поэзии, – с легким поклоном ответил тот.
В то время как Леворго отвечал Герфегесту, Элиен испытывал самые противоречивые чувства. Гордость за своего друга, который не смущается разговаривать с Леэорго так, как болтал бы со средней руки купцом в портовой таверне: вежливо, но раскованно.
На этрй же почве Элиен испытал легкий укол ревности. Его самого Леворго, пожалуй, оборвал бы на полуслове или ответил бы столь же коротко и загадочно, как это обычно делала говорящая раковина.
А при упоминании Шета окс Лагина душу сына Тремгора вновь затопило горькое, как хеофорские озера, отчаяние. Его Брат по Слову по‑прежнему на грани гибели, Поющее Оружие в руках Урайна, и, главное, вместе с ним в Варнаге осталась Тиара Лутайров, без которой невозможно завершить Знак Разрушения.
– Все это правда, кроме говорящей раковины, – неожиданно обратившись к Элиену, сказал Леворго.
Сын Тремгора против своей воли покраснел. Он совершенно забыл, сколь проницаемы могут быть мысли людей для Хранителя Диорха.
– Ты, Элиен, прошел страшный и опасный путь; никто, кроме тебя, не смог бы повторить его. Даже я. Урайн неизбежно уничтожил бы меня, окажись я в Варнаге, а в обход его земель мне никак не удалось бы завершить Знак Разрушения. Мое восхищение тебе, сын Тремгора из рода Акретов.
Герфегест, Элиен и свел Птицелов с изумлением созерцали глубокий поклон Леворго.
– Но я проиграл, – с трудом разлепив губы, заметил Элиен. – Знак загублен, и вместе с ним загублена вся Сармонтазара.
– А вот за эти слова я с удовольствием огрел бы тебя по голове оглоблей! – воскликнул Леворго. В его словах не было злобы, но каждый из присутствующих сразу же поверил ему. Точно. Огрел бы. Этот может. – Или, по‑твоему, я настолько глуп, что пришел бы сюда без надежды на победу? Покинул бы уютные леса Касеалы, по сей день непроницаемые для зла, ради того, чтобы биться головой о стену и склонять к этому всех вас? Нет. Я пришел сюда не за этим.
– Прости. Я молод, я говорю о том, что вижу, – понуро склонив голову, сказал Элиен.
– Хорошо. В таком случае расскажи – в особенности это будет интересно почтенному Птицелову – обо всем, что ты видел. Расскажи о своем пути и Знаке Разрушения. Я хочу, чтобы при этом присутствовали дочери почтенного свела, мы и никто больше. И чтобы каждый поклялся на своей крови в том, что услышанное никогда не покинет его уст. Даже после того, как Знак Разрушения будет начертан. Если будет начертан, – с нажимом на “если” закончил Леворго.

* * *

Элиен рассказал обо всем. Еще ни разу в жизни ему не приходилось говорить так много.
Брат по Слову. Сагреала. Гаэт. Поющее Оружие. Тардер. Герфегест. Бой со стердогастами. Октанг Саром.
– Вот как? – удивленно вскинул брови Леворго. Похоже, с водяными умертвиями Хранителю Диорха встречаться не приходилось.
Грюты. Гордыня Наратты. Ночное нападение кутах. Стрелы Алаша.
Путь на юг. Нетопырь Хегуру. Магдорнский Тритон. Хеофор и сражение с непостижимым Зуанратом.
Ноторы. Пески Легередана. Город Пустоты и страсть Девы.
Нападение герверитов. Плен. Октанг Урайн. Пир и показ всесокрушающей герверитской мощи.
Бегство. Ледяные воды Киада, воздушный колокол, резня на сагерне и помощь эверонотов.
Наконец, дорога к паттам. Завершив свой рассказ словами “Потом нас разыскали две незнакомки, которых я нашел неотразимо прекрасными”, Элиен смолк.
Дочери свела переглянулись и стыдливо потупились. Герфегест улыбался.
Свел выглядел ошарашенным. Он явно до последнего момента не представлял себе, каких невероятных гостей занесли в Хоц‑Але ветры судьбы.
Леворго одобрительно посмотрел на Элиена, затем обвел пристрастным взглядом всех присутствующих.
– Итак, вы знаете все. Уверен, каждый из вас понимает, что единственный выход и для паттов, и для других народов Сармонтазары – война против темного слуги Хуммера. Единственный шанс выиграть эту войну – завершить Знак Разрушения. Поэтому мы должны ответить на совсем простой вопрос: как нам его завершить, если у нас нет Тиары Лутайров? Леворго замолчал, с озорной улыбкой оглядывая своих помрачневших слушателей.
– Ответ совсем прост: дописать Знак Разрушения должен тот, у кого есть Тиара Лутайров. Октанг Урайн.
Элиен серьезно засомневался в душевном здоровье старшего среди Хранителей Диорха. Судя по лицам остальных, их тоже не привело в восторг такое решение задачи. Но возразить никто не посмел.
– Прежде чем осмеять старика, выслушайте его, – строго заметил Леворго в ответ на рокочущие потоки чужих мыслей. – По свидетельству самого Элиена, на поясе Урайна теперь два меча: Коготь Хуммера, который он вынес из Лон‑Меара, и клинок Эллата. Хотя, замечу справедливости ради, Поющее Оружие старше Мудрого Пса Харрены в той же мере, в какой вековые дубы старше птиц, нашедших себе приют в их раскидистых кронах. Заметьте – два клинка. На его месте любой из нас, будь он столь же ослеплен гордыней, как Урайн, поступил бы точно так же. Два всегда лучше, чем один. И только смерть теперь разлучит Урайна с Поющим Оружием; Итак, мы знаем, что, куда бы ни направился Урайн, он всегда будет с мечом Эллата, а неприметная Тиара Лутайров – в черене его меча.
Элиен начал смутно догадываться, к чему клонит Леворго. Хороший, мудрый старик. От такого не совестно и оглоблей получить.
– Знак Разрушения почти полностью описан Элиеном. Остается дописать последний завиток от Варнага до Лон‑Меара. Я полагаю, мы предоставим эту честь самому Урайну. Но для этого его необходимо выманить из Варнага.
– Позволено ли мне будет еще раз перебить почтенного Леворго? – учтиво осведомился Герфегест.
– Говори.
– Разве Урайн не ведает о Знаке и о Тиаре Лутайров?
– Нет. – К своему ответу Леворго не добавил ничего и продолжал: – Именно поэтому у нас есть надежда. Сейчас Урайн наверняка в бешенстве. Элиен ускользнул, Шет окс Лагин благодаря Герфегесту пробудился. Хваленое войско герверитов упустило двух беглецов прямо из‑под носа, из столицы! Кстати, я не сомневаюсь в том, что Урайну удалось нащупать тебя, Элиен. Полагаю, вскоре в Хоц‑Але услышат герверитский боевой клич. Но об этом после. Важно, что Урайн в гневе, а гнев – худший советчик. И если мы войдем с войском в Лон‑Меар, он ринется нам навстречу со своими кутах, личной сдвоенной девегой и всем, что только сможет взять с собой. Ринется хотя бы для того, чтобы было кому потом вывести после победы свою армию. Ведь это же Лон‑Меар. А столбовая дорога из Варнага в Лон‑Меар совпадает со Знаком Разрушения, да иначе и быть не могло. Урайн ведь не такой дурак, чтобы вести дорогу в Лон‑Меар мимо Пути Силы. – Леворго иронично улыбнулся.
Свел Птицелов не выдержал:
– Войти в Лон‑Меар! Лучше бы ты сразу предложил каждому из нас по кубку с цикутой или ужин в обществе слепых грютских пауков! Лон‑Меар – место, откуда нет возврата, да и дороги туда тоже нет!
– Я этого что, по‑твоему, не знаю? – спросил Леворго, глядя на свела как на маленького мальчика, который только что открыл папе причину своего появления на свет.
Дочери свела опять заговорщически переглянулись. Леворго был им явно по душе. Так осаживать их грозного отца!
– Лон‑Меар – страшное место, – продолжил Леворго после педагогической паузы. – Но если мы не придем туда завтра, послезавтра Лон‑Меар придет в Сармонтазару. А дорога туда есть. Элиен – Звездно‑рожденный, каковое слово пока что не говорит ничего Никому из вас, включая самого Элиена. А Звезднорожденным и всем, кого он ведет с собой по доброй воле, врата Лон‑Меара открыты. В общем, вход мы найдем. Найти выход сложнее. И даже Звезднорожденному это не всегда по силам. Но если мой замысел удастся и Урайн, заглотив крючок, на котором будем извиваться мы, червяки, все‑таки завершит Знак Разрушения, тогда победа – наша. Обманные мороки Лон‑Меара исчезнут, и Город Лишенного Значений окажется посреди обычного леса, из которого не найдет дорогу разве что младенец. Если нет – никому из нас не потребуется выход из Лон‑Меара, потому что наши проклятые души поселятся в нем навечно. Поэтому я говорю: надо войти  в Лон‑Меар. А все остальное предоставим Гулкой Пустоте, или судьбе, что одно и то же.
Леворго поняли все, и никто больше не хотел швырять в огонь “солому слов излишних”, как писал старый добрый Трев Аспадский. Герфегест задумчиво тер ладонью щеку, покрытую четырехдневной щетиной. Элиен искоса поглядывал на дочерей свела.
Те смотрели на него, и в их взглядах молодой ласарец читал многое, от чего кровь в сердце закипала, как жидкое золото. Прикрывший глаза свел был, казалось, погружен в полудрему.
Леворго ждал их решения. Он знал, каково оно будет, и все же хотел услышать слова каждого.
– Я войду в Лон‑Меар, – твердо сказал Элиен, встречаясь взглядом с Леворго.
– Я войду в Лон‑Меар, – двойным эхом отозвались сестры‑близнецы.
– Полагаю, вы вчетвером не надеетесь справиться со всеми исчадиями Хуммера? – сварливо осведомился свел. – Я и мои воины войдем в Лон‑Меар вместе с вами.
– Я тоже, пожалуй, схожу. Малую нужду в Чаше Хуммера справлю, – небрежно заметил Герфегест.
– Хорошо, что ты напомнил, – благосклонно кивнул Герфегесту Леворго. – После того, как все важные вопросы улажены, пришло время поговорить о мелочах. –Мелочей две: ни ты, ни почтенный свел не пойдут с нами в Лон‑Меар.
– Это еще почему? – запальчиво осведомился Герфегест.
Свел промолчал, но брови его гневливо сошлись на переносице.
– Потому что у вас есть более важные дела. Сперва о почтенном Птицелове. Как я уже говорил, Хоц‑Але в опасности. Урайн, прежде не видевший в паттах особой угрозы и оттого не желавший, прошу прощения за не свои слова, “месить грязь ради болотных жаб”, скорее всего, выслал против Хоц‑Але большой и сильный отряд. Сейчас Урайн в ярости. Даже если Элиена здесь не окажется, воины Урайна все равно придут в Хоц‑Але. В числе достаточном, чтобы замостить все волчьи ямы телами и вырезать ваших женщин и детей, как овец. В Хоц‑Але необходимо оставить много хороших воинов. С ними должен остаться и опытный начальник. Ты, почтенный свел Птицелов. – Леворго впервые удостоил его легким поклоном.
Свел заметно повеселел.
– Ты прав, Хранитель Диорха, Как всегда.
– Теперь ты, Герфегест Конгетлар. Можешь меня поправить, если я ошибаюсь: со слов Элиена я понял, что ты в большом доверии у грютского царя Наратты и знаком с его новым гоад‑а‑рагом Аганной. В Варнаге ты пребывал как толмач грютского посольства, но истинной твоей целью было “все как следует разнюхать и доложить Наратте”.
Герфегест согласно кивнул.
– Ты, однако, поручения своего не выполнил, – с напускной строгостью заметил Леворго, – а это не в чести у просвещенных народов.
– Ты хочешь прогнать меня в Радагарну, – обреченно вздохнул Герфегест.
– Послушай, зачем так далеко езжаешь, красивый человек? – прищурился .Леворго, подражая манере грютских бродячих прорицательниц. – А езжать‑то тебе близко‑близко, красавец. Твой путь короче, чем у тебя между ног, ласковый.
Сестры‑близнецы с интересом посмотрели на Герфегеста.
– Ну, насчет последнего я немного преувеличил, – поправился Леворго и, чувствуя кругом полное непонимание своего изысканнейшего юмора, продолжал уже серьезно: – Мы разминулись с тобой на несколько дней. Я был у Наратты. Я говорил с ним, я убедил его. Войско грютов сейчас разбивает лагерь у подножия Аргинских гор, в нескольких лигах к востоку от Лон‑Меара. И насколько позволяет мое старческое зрение, я могу разглядеть отсюда шелковые змеи пяти теагатов.
То, что Леворго способен прозревать сквозь десятки, если не сотни лиг, было для Элкена ерундой по сравнению с сообщением о появлении грютов у Аргинских гор. – Прости, Хранитель Диорха. Я не ослышался? Наратта решился нарушить договор, заключенный между его отцом и Эллатом? Войско грютов вновь переправилось через Орис?
– Какой же грют не мечтал об этом в последние тридцать лет? – ухмыльнулся Леворго. – Но ты можешь не беспокоиться: грютам не нужен Север. Они пришли воевать с Урайном, и у них, похоже, есть чем его порадовать. Не без моей помощи, конечно. – Леворго любил точность. – Подробности моего замысла таковы: мы, то есть я, Элиен и прекрасные сестры во главе того отряда паттов, которых почтенный свел найдет возможным снять с обороны Хоц‑Але, войдем в Лон‑Меар и, расположившись к югу от Чаши, будем ждать появления Урайна. Ты, Герфегест, – ибо никому больше нельзя доверить поручение такой важности – возьмешь моего коня и немедленно направишься к Аганне. В подробности не вдавайся. Скажи, что все идет по моему плану. Пусть спешно приготовится к повторной переправе через Орис и ожидает, пока расколется Чаша. Тогда грюты должны ворваться в Лон‑Меар и показать, на что они способны. После разрушения Чаши кутах будут уязвимы для обычного оружия, ну а герверитов и сейчас не назовешь заговоренными. Если грюты поспеют вовремя, мы победим. Если нет – Урайн перережет нас и безо всякой колдовской силы, потому что на его стороне будет грандиозное численное превосходство. Ясно?
– Почти, – сказал Герфегест. – А если Чаша не расколется?
– Тогда пойдите вниз по Орису, отбейте у вольных торговцев десять кораблей, груженных гортело, и пейте вволю. Когда появятся кутах, вам не будет больно.
– Добрый совет, – без тени иронии согласился Герфегест. – И еще: как мы узнаем, что Чаша раскололась?
– Полагаю, если Чаша расколется, на тысячу лиг в округе об этом не узнают только покойники.

Глава 18
ИСПЫТАНИЕ ХОЦ‑АЛЕ

562 г ., Двадцать шестой день месяца Наюд 

–  Гервериты приближаются! – услышал свел голос гонца.
“Владыка Диорха не ошибся. Началось”. – Свел вздохнул и отдал приказ построиться. Воины повиновались, приготовившись сражаться до последнего.
– Три сотни пусть выйдут Белой тропой к Колодцу Песнопевца с юга! С вами – Сайв Сарыч!
Громовые раскаты заглушили воинственный крик паттов. Это был крик радости. Гроза – доброе знамение, посчитали воины. “Герверитам нежить!” – прокатилось по рядам. В мрачном фиолетовом небе кустились ветви молний.
– Две сотни – к Колодцу Песнопевца через Перцовую засеку! С вами – Фор Короткая Кольчуга!
– Знамение! Знамение! – ревели патты так, будто собирались перекричать гром.
“В жилах моего народа течет кровь самых отъявленных головорезов Цинора! Неужто трусливым герверитам суждено увидеть наши головы склоненными – эти непокорные дубовые шары, которые не склонялись ни перед кем?” – подумал свел. Выражение “дубовая голова” означало у паттов не высшую степень тупости, а особую, героическую удаль.
– Я сам возглавлю передовой отряд! И помните: если мы победим, будет кому предать земле и оплакать павших. Если же потерпим поражение, не останется никого – ни плакальщиков, ни мертвецов.
Эти слова были последним, что сказал своему народу свел Птицелов.
Его план был прост: встретить герверитов подле одного из самых коварных сужений засеки. Там, в окружении множества ловушек и волчьих ям, укрытых гнезд с лучниками и подземных лазов хитроумными смегами было устроено с виду безопасное и удобное для походной колонны место,
Иогала надвигался с запада. Свел Птицелов знал это благодаря превосходно налаженной у паттов службе передовых наблюдателей.
Непроходимые топи остаются непроходимыми для любой армии, сколь бы сильной и дисциплинированной она ни была. Болота можно преодолеть в одиночку или вдесятером, но армии не пройти через них, кроме как растянувшись тоненькой колонной на многие лиги и тем самым предоставив латтам постепенно расстрелять с твердого берега всю колонну с флангов. Таковы законы природы, и даже Урайну не по силам переписывать их по своему усмотрению.
А вот строго к западу от Хоц‑Але болота были сравнительно сухими. Даже без помощи проводников их смогли преодолеть Элиен и Герфегест. И хотя там тоже хватало гибельных трясин и опасных топей, все же при грамотно налаженной разведке через них можно было за несколько дней довести армию до сухой земли.
При этом последние лиги болота войско могло преодолеть колоннами с фронтом в тридцать – сорок человек, построившись “черепахой”. Такой орешек был не по зубам ограниченным силам паттских лучников.
Птицелов также не мог исключить, что герверитам хватит безумия разделить свои силы и подойти к Хоц‑Але сразу с двух сторон: с запада и с севера. И северные, и южные подходы к крепости куда опасней западных, но избыток сил позволял герверитам наступать с нескольких направлений. А вот патты не могли выделить достаточных сил, которые прикрыли бы поселение со всех сторон света, как не могли позволить себе и бессмысленных потерь в открытом сражении.
Патты никогда не отличались многочисленностью. Один патт должен будет отправить в Святую Землю Грем не менее десяти герверитов. Только тогда можно будет говорить о том, что сражение, по крайней мере, не проиграно.
Сверкнула молния. Еще одна и еще. Отряд паттов продвигался вперед, то и дело закладывая крутые повороты, чтобы обойти очередное гиблое место. Попасть в обустроенные собственноручно ловушки не хотелось никому. “Нужно оставить в ямах побольше места для сыновей Герва, а то все не поместятся”, – шутили бойцы.
Наконец отряд вышел к тропе,, которая в шутку называлась Столбовой Дорогой Свела Песнопевца. Эта нарочито протоптанная тропа, обозначенная камнями с голубыми отметинами, была ложной.
Она начиналась у западной границы острова паттов – как раз там, где болота были наиболее проходимыми для приятельской армии. Однако в Хоц‑Але Столбовая Дорога отнюдь не приводила. Она вела к огромному, крытому тонким слоем почвы котловану, дно которого было утыкано кольями. Сообразить, что это ловушка, было непросто – уж очень хоженой казалась дорога. То там, то здесь стояли даже сломанные повозки и валялись кучки козьего навоза.
Там, где дорога оканчивалась, у котлована, свел собирался попотчевать войско герверитов парой‑тройкой крепких затрещин.
– Они в четырех лигах от нас, – донес разведчик, тяжело дыша.
– И среди них нет кутах! – добавил его напарник. Что ж, это было отрадной новостью. Свел вздохнул с облегчением.
– Передайте своим, чтобы отходили к Колодцу Песнопевца, – повелел Птицелов.
Кутах. Ничего страшнее этих созданий, по мнению Птицелова, не было в Сармонтазаре. С ними мощь войска Урайна удесятерялась. Без них гервериты, пусть даже хорошо обученные, оставались вполне уязвимыми бойцами из плоти и крови.
Вместе с тем Птицелову было досадно, что гервериты не посчитали нужным привести с собой птицелюдей.
“Они что же, нас, паттов, не держат за воинов и рассчитывают свести с нами счеты своими силами?” Да, свел был весьма и весьма самолюбив.
Колодцем Песнопевца назывался тот самый котлован, которым оканчивалась Столбовая Дорога. Как и сама дорога, котлован был сделан во времена, когда Птицелов еще играл в лапту со своими сверстниками.
Первоначально и дорога, и котлован строились в ожидании нашествия грютов и именно в расчете на их конницу. Все гервериты, вместе взятые, в те времена не представляли собой войска, способного опрокинуть один грютский теагат.
Отряд свела рассыпался по укреплениям, которые окружали котлован, выглядевший как обычный участок дороги, вышедшей на открытое пространство. Словно поле, поросшее жухлой травой, через которое проходит дорога на Хоц‑Але. Словно пустошь.
Когда войско герверитов выйдет на этот участок дороги, патты, которые ждут сигнала в подземных лазах под котлованом, приведут в действие примитивные, но надежные механизмы. Опоры обрушатся, и то, что казалось доселе равниной, станет ямой. В этот‑то момент, когда восьмилоктевые колья Колодца Песнопевца обагрятся кровью герверитских воинов, отряд свела ударит врагам в спину.

* * *

Серело. Ночь, перепуганная грозовыми раскатами, уступила место мглистому, холодному утру. Патты ждали. Отряд был разделен свелом на шесть групп, которые подковой обхватили котлован.
Ни единого звука. Зверье и птицы, промышлявшие ночью, уснули, а те, что охотятся днем, еще не успели проснуться.
Только людям было друг до друга дело. Не спали патты. Не спали гервериты – они не делали привала на ночь и неумолимо приближались к засаде.
Иогала, правая рука Урайна, рассчитывал вывести своих бойцов на открытое, сухое место и уже там устроить привал. Приманка подействовала. Опытный Иогала действительно полагал, что Столбовой Дорогой удастся пройти мимо самых опасных ловушек. А там уж как‑нибудь.
Дозорные высматривали герверитов, укрытые ветвями деревьев. Никто не спал. Свел Птицелов снова остался наедине со своими мыслями.
А что, если гервериты все‑таки наступают с двух или даже с трех сторон одновременно? Если помимо основных сил, которые, несомненно, приближаются к нему Столбовой Дорогой, Урайн предоставил своему военачальнику еще несколько отрядов и под стенами Хоц‑Але уже кипит битва? Если кутах усиливают именно те отряды, которые пошли в обход, а здесь, перед ним, их нет только оттого, что Урайн счел этот отряд достаточно сильным и без кутах?
Где сейчас его дочери? Живы ли они? Какая судьба постигла Ласарца и Леворго? Так ли гибелен Лон‑Меар, как его описывают? И наконец, отчего все произошло так, как произошло, а не как‑нибудь иначе?
Все эти вопросы мучили свела своей неразрешимостью.
– Через полчаса они будут над Колодцем, – шепотом отрапортовал дозорный, который простоял в стороне не менее пяти коротких колоколов, дожидаясь, пока свел обратит на него внимание.
– Всем готовиться к бою, – разнесли сотники приказ Птицелова.
Птицелов поднял взгляд к небу. Тучи, все те же тучи. Похоже, вот‑вот снова пойдет ледяной дождь. Это не очень‑то радовало – плащ свела был влажен еще с ночи, равно как и вся остальная одежда.
Всему виной гроза: небывалая, зловещая предзимняя гроза. Если это действительно знамение, как полагают его люди, то что оно предвещает?
Успех? Бесславную гибель? Ничего?

* * *

Иогала никогда не шел впереди войска. “Любителей возглавлять колонну следует искать только среди слабоумных или среди северян”, – говаривал он.
Поскольку Иогала не относился ни к первым, ни ко вторым, он следовал в центре колонны, в плотном строю своих телохранителей. Позади него шел еще один отряд, охранявший обоз. Множество рабов‑носильщиков тащили на своих спинах все необходимое для штурма Хоц‑Але.
Именно поэтому, когда спереди донесся треск, грохот и почва под ногами едва ощутимо дрогнула, Иогала не сразу понял, что произошло. Неужели землетрясение? Гроза и землетрясение. Не много ли это будет для одних суток?
– Осмелюсь доложить, умудренный Иогала, мне сдается, там что‑то неладное, – робко начал его оруженосец, указывая рукой в сторону очередного поворота, за которым, судя по донесениям разведчиков, открывался вид на поле, через которое проходила дорога.
К нему спешил гонец, посланный кем‑то из лантатов, возглавлявших авангард, – в молочно‑белом тумане раннего утра Иогала смог разглядеть его алую шапку с фазаньим пером.
Иогала не понял, что случилось. Его обманули – это было почти ясно.
Крики. Крики. Похоже на нападение. Иогала отдал приказ своим людям, и они побежали вперед – нужно воочию определить, что же произошло.
– Умудренный Иогала, земля под нами рухнула, и неприятель напал на нас со всех сторон, – отрапортовал гонец, посланный начальником первой девеги. Той, что оказалась на дне Колодца Птицелова.
Иогала представлял, с кем ему придется столкнуться. Нрав паттов был хорошо известен ему, но не Урайну. Любители ловушек. Разбойники в пятом колене. Всегда бьют в спину.
– К бою!.. – скомандовал Иогала. – Вперед!..
Гервериты, обнажив свои клинки, устремились на подмогу своим товарищам.
Когда его отборный отряд появился на краю поля, которое теперь зияло огромным зубастым котлованом, Иогала понял всю тяжесть положения своей армии.
Там, у края котлована, где патты добивали остатки передового отряда, его поджидал свел Птицелов собственной персоной. Он ждал его, построив своих людей “варанским ключом”.
– Нас обманули, умудренный Иогала, – сказал оруженосец, рослый детина с косым шрамом через всю левую скулу.
Иогала снес ему голову одним выверенным ударом меча. Зачем повторять то, что и без того очевидно?

* * *

Иогала был опытным полководцем. Одного взгляда на поле боя ему оказалось достаточно, чтобы понять, что уже произошло, и решить, что будет происходить дальше.
Не менее одной трети его людей погибло в котловане. Не менее трети его людей продолжают сражаться с паттами, но должного воодушевления не наблюдается.
Воинов Земли Герва теснят в заросли, и там они гибнут в волчьих ямах. Получают предательские удары в спину. Их плющат подвешенные на канатах бревна, выныривающие в самый неподходящий момент из развилок в ветвях. Проклятые болотные жабы!
Впрочем, сделать всех герверитов поросшими мхом кочками низкая хитрость Птицелова, разумеется, не могла. Иогала с удовлетворением наблюдал за тем, как на одном участке его солдаты все‑таки теснят небольшой отряд отчаянных паттов к краю котловины.
И наконец, еще одна треть его войска, та самая, что охраняла обоз, была цела и невредима. Солдаты рвались в бой, ожидая его приказаний.
Свел Птицелов ждет его, расположившись “варанским ключом”. Варанцы знали толк в военном искусстве, а от них его переняли смеги, а значит, и патты.
Разбить “варанский ключ”, чьи фланги опираются на непроходимую засеку, было бы совершенно гнилой затеей, если бы не одно “но”.
Паттов слишком мало. Даже той трети герверитского войска, что осталась нетронутой, хватало на то, чтобы свел Птицелов остался без войска вообще. Оставалось только отдать приказ. Что Иогала и сделал.
– Пошли! – Иогала взмахнул рукой, и гервериты из его последнего резерва двинулись вперед – разбивать варанский ключик.
Патты сражались словно одержимые. У Иогалы было достаточно времени рассмотреть, как один за другим гибнут его бойцы. Ему не было жаль их – трусы, склонившие некогда колени перед волей Урайна, теперь сами расплачиваются за свою трусость.

* * *

Хоц‑Але встретил герверитов в полной готовности. Бойницы были полны лучников. Вершину крепости‑кургана облюбовали пращники. Смола кипела в котлах – огромные столбы дыма оповещали врагов о том, что город не дремлет.
Женщины ожидали нападения рука об руку с мужчинами. Старики и дети были здесь же. Они единодушно отказались спускаться в подземелья.
“Если вы победите, нам будет нечего опасаться. Если вы окажетесь побежденными, подвалы лишь отсрочат нашу смерть”, – сказал латриарх народа смегов Салан, возраст которого уже перевалил за сто лет.
Дети подносили камни. Старухи выхаживали раненых, подбирали стрелы и камни. Не было никого, кто так или иначе не участвовал бы в обороне города.
Урайн не считал паттов противниками. Он считал их болотными жабами. Такого же мнения о жителях Хоц‑Але придерживался и второй, южный отряд герверитского войска под началом Бата Змеенога, подручного Иогалы. В расчете на легкую победу авангард второго отряда герверитов начал штурм второпях, быстро прорвав линию земляных укреплений.
Гервериты форсировали ров, злословящей ордой подкатились к подножию крепости‑холма и… оказались в ловушке. Из подземных лазов, идущих от подвалов Хоц‑Але, появились патты, которыми верховодил Ашера Тощий.
Передовой отряд герверитов был истреблен полностью. После этого, отерев свои мечи о плащи павших герверитов, патты скрылись в лазах столь же стремительно, как и появились.
Шел дождь.

* * *

После первого приступа последовал второй. Бат Змееног позволил своему войску лишь краткую передышку. Все шло не так гладко, как ему хотелось бы.
Патты оказались дерзкими и смелыми воинами. Да и сам Хоц‑Але был отнюдь не деревянным сараем, возведенным посреди топей на смех бобрам и гадам. И все равно Бат Змееног был уверен в успехе. Сколь бы ни были патты тверды в обороне, герверитов по‑прежнему всемеро больше.
Бат Змееног вновь подал сигнал к наступлению. Лестницы взлетели вверх, к бойницам Хоц‑Але. По ним, прикрыв головы щитами, поползли гервериты.
Бат Змееног наблюдал за происходящим из‑под полога своего походного шатра. Пожалуй, завязавшаяся битва была во много раз более яростной, чем мог предположить даже сам умудренный Иогала, великий реалист Земли Герва.

* * *

Когда гервериты отступили в третий раз, Бат Змееног принял решение двинуть в бой свежие силы. “На всех смолы не хватит”, – буркнул он, когда гонец принес ему весть о том, что счет убитым уже ведется отнюдь не на сотни.
Бат был по‑прежнему уверен в успехе штурма. В конце концов, отважный Иогала, который идет к городу с запада, вот‑вот будет здесь.
В это время на крыше Хоц‑Але кипела работа. Одни патты выламывали из кладки внутренних стен увесистые камни, другие сносили их на тележках к краю крыши. Смола действительно окончилась, но это не значило, что средств остановить натиск герверитов больше не осталось.
Паттские лучники не скупились на стрелы. Пока что их было в достатке – по крайней мере, так казалось герверитам, ни один из которых не мог продержаться на приставных лестницах дольше, чем двадцать ударов сердца.
Пращники тоже трудились без устали. И все‑таки патты понимали, что продержаться еще хотя бы сутки им будет не под силу.
– Подмоги ждать неоткуда! – вздохнул Ашера Тощий, левая рука свела Птицелова, разглядывая с высоты Хоц‑Але боевые порядки герверитов, ожидающие приказаний Бате Змеенога в сени чахлого леска.

* * *

Иогалы и его воинов все не было. Это начинало тревожить Змеенога. Он не допускал мысли, что патты разгромили основные силы герверитов.
Но что же тогда произошло? Если бы Иогала был на подходе, его гонцы уже достигли бы лагеря герверитов под стенами Хоц‑Але.
– Воины, вы знаете, что наш повелитель Октанг Урайн, Длань, Уста и Чресла Хуммера, весьма недоволен? – Змееног напутствовал солдат на четвертый приступ, который должен был стать роковым. – Вы знаете, чем он недоволен.
Войско молчало. Упоминание имени Урайна всегда действовало на герверитов гипнотически.
– Он недоволен вашей леностью и нерадивостью. Не для того пестовал вас наш благодетель, чтобы наблюдать постыдные неудачи. Знайте же: если и в этот раз вам не удастся взять ничтожный город, каждый пятый из вас испытает голод Серебряных.
Каждый солдат знал, лто военачальник говорит истинную правду. Он может ошибаться лишь в одном: не каждый пятый, а каждый третий. Или того хуже: каждый.

* * *

Шестьдесят пять лантов ринулись в бой. Бат Змееног следовал за войском в окружении тяжеловооруженного отряда телохранителей. Он решил приблизить свой наблюдательный пущст.к стенам Хоц‑Але, находясь в полной уверенности, что город будет взят, и взят немедленно.
Почти шесть тысяч герверитов против тысячи паттов. Две трети из этой тысячи составляют женщины, старики и дети. Городу не выстоять.
Гервериты издали боевой клич, заходя на Хоц‑Але с двух сторон. Полсотни лестниц впились литыми крючьями в каменные бока крепости, и по ним побежали вверх, словно муравьи по соломинкам, гервериты. Пусть смерть. Но не в когтях Серебряных – стучало в висках каждого из них.
Защитники Хоц‑Але не дрогнули. Они знали, что численное превосходство – это еще не все. Они знали, что умереть лучше, чем жить в рабстве у Урайна.
Последние котлы – с маслом, прибереженным как раз для четвертого приступа, были опрокинуты на головы герверитов. На нападавших обрушились камни. Кипяток из домашней утвари. Но этого было мало.
Вот уже первый десяток герверитов очутился на вершине холма, и мечи паттов скрестились с неприятельскими клинками, среди которых, к слову, немало было трофейных харренских, захваченных весной в битве на Сагреале. Патты были сильны в рукопашной: для того чтобы сломить мужество хотя бы одного защитника Хоц‑Але, были необходимы по меньшей мере трое герверитов.
Женщины целили захватчикам в глаза из охотничьих, “беличьих” луков. И даже старухи, на памяти которых было немало кровопролитных боев, не оставались в стороне. Они ползали среди тел, перерезая горло раненым герверитам кривыми ножами.
Но и этого было мало.

* * *

На вершине и склонах Хоц‑Але громоздились груды тел. Столько, что всем стервятникам Сармонтазары корма хватило бы на неделю. А бой все длился и длился.
Потери паттов были велики, но и герверитам нечему было радоваться. Воины Иогалы так и не подошли, силы таяли.
Бат Змееног не колеблясь бросил в бой последний резерв – пятнадцать лантов, потрепанных во. время второго приступа, но уже успевших перекусить и отдохнуть. Она‑то, эта неполная тысяча, и должна была решить исход дела, если бы не случилось нечто странное.
В спины солдат, изготовившихся к наступлению, начали вонзаться маленькие коричневые колючки с утолщением сзади. Поначалу их никто не замечал – крохотулькам было не под силу проткнуть кожаные колеты, они застревали в верхних рубахах и шерстяных накидках герверитов.
Да и какие уж тут колючки, когда у подножия осажденной твердыни и на ее крутых стенах‑склонах кипит сражение не на жизнь, а на смерть! Однако вскоре среди лязга оружия и предсмертных хрипов раздался первый вопль животного ужаса.
Откуда появлялись эти колючки, Бат Змееног все еще не сообразил. Но уже было ясно, что каждая такая безобидная штука, маленькая и неказистая с виду, гораздо опасней пращевого камня, стрелы, меча. Прицепившись к одежде, колючка какое‑то время бездействовала, но потом лопалась, и множество мелких спор впивались в кожу на шее и на руках.
Жгучие прикосновения этой безобидной с виду растительной пыли причиняли страшную боль. Гервериты, корчась и извиваясь, словно угри на сковородке, падали на землю.
Но это было еще не все. Споры прорастали. Прорастали столь же быстро, как и семена дыни Рума, при помощи которых Элиену удалось одолеть стылые пески Легередана.
Тонюсенькие корешки проникали под кожу и радостно разбегались по телу. Герверитские воины умирали один за другим, в жизнеутверждающих объятиях зеленой смерти.
– Полный разворот! – скомандовал Бат Змееног воинам резерва, когда наконец сообразил, что происходит.
– Полный разворот! – повторили его команду лантаты. Но ее было некому выполнять. Резерва больше не существовало.

* * *

Ашера Тощий не мог понять, что происходит с резервом неприятеля. Но было очевидно, что происходит нечто нежелательное для герверитов. А стало быть, желательное для паттов.
Он видел, что походная палатка Бата Змеенога брошена своим хозяином. А сам герверитский военачальник вместе с отрядом телохранителей спешит к ближайшему леску, стремясь укрыться там от неведомой опасности.
Но кто разгромил герверитский резерв? Кем были эти нежданные союзники, пожелавшие оставаться невидимыми? Этого Ашере Тощему разглядеть не удавалось.
– Воины! – прогремел над крышей Хоц‑Але, где кипело сражение, голос помощника свела. – Резерв противника повержен нашими союзниками. Они сильнее герверитов. Вот‑вот они будут здесь! Очистим же к их приходу город от пней Вяза Герва! – воззвал он, и сердца паттов отозвались ему.
Весть о поражении резерва в одно мгновение облетела всех защитников. Еще одно последнее усилие – и город спасен. Ашера Тощий, прорубая себе дорогу двумя мечами, поспешил к лесу, куда бежал Змееног.
Ему хочется видеть лица своих спасителей. Ему хочется видеть смерть Бата Змеенога.

* * *

Патты неслись к Хоц‑Але со всех ног. Ашера Тощий был несказанно рад видеть своих соплеменников, возвращающихся от Колодца Песнопевца. Остатки того отряда, что ушли вместе со свелом Птицеловом. Но самого свела Ашера не видел.
Патты напали на герверитов с тыла. Они подошли именно с той стороны, с которой, как предполагал Змееног, должен был подойти Иогала. Ашера Тощий с гордостью и надеждой наблюдал за тем, как остатки герверитского войска падают на землю под мечами подоспевшего подкрепления.
Но тут помощник свела увидел еще кое,‑что. Из леса выступила новая, неведомая и неожиданная армия.
Малочисленная. Хилая. Низкорослая. Плохо вооруженная. Ободранная. Иная армия иного народа. Какого?
Ашера Тощий напряг зрение.

* * *

– Приветствую тебя, управитель крепости, – сказал низкорослый старик, лицо которого было изборождено сетью глубоких морщин. При нем был какой‑то мальчишка с сообразительными глазами, с горем пополам переводивший его слова на варанский.
– Приветствую тебя, – в растерянности сказал Ашера Тощий, разглядывая спасителя Хоц‑Але.
– Я знать – ты хочется знать, почему я напал на войско вражьев, – усмехнулся коротышка.
–  Так.
Ашера Тощий чувствовал себя смущенным, удовлетворенным и встревоженным одновременно. Он был смущен тем, что до сих пор не знает имени союзника, удовлетворен тем, что отстоял Хоц‑Але, и встревожен судьбой отряда, который возглавлял свел Птицелов.
– Я тебе скажу. Мне имя Ман, я нотор, я хозяин траве и росту. Владыка‑Диорх‑Леворго звал меня сюда. Наш народ не воин, но я ходил сюда с начала осени и приходил сюда концом ее. Владыка‑Диорх‑Леворго не знает отказа. Мы были должны ему обидой его Эльен‑сына. Теперь уйдем домой. Но поначалу – есть и спать.
Ашера Тощий улыбнулся. Есть и спать – дело хорошее.
Но не успел Ашера поднести гостю кружку доброго пива, как дверь тронного зала вздыбил Фор Короткая Кольчуга. Его дорогая варанская кольчуга, за которую он получил свое прозвище, была изодрана в нескольких местах, словно гнилой пергамент крысами. С нее частили на пол капли крови.
Ашера вскочил со своего места, устремившись к долгожданному гонцу, чьими устами сейчас будет изречена судьба свела Птицелова…

* * *

Теперь Иогала видел, что все тщетно. Даже если они добьют эту последнюю проклятую сотню паттов, истекающую кровью, его людям никогда не дойти до Хоц‑Але и не решить исхода сражения.
Потому что его воинов осталось никак не больше трехсот. Герверитское войско обломало все зубы о проклятый варанский ключ.
Если Хоц‑Але еще не взят Змееногом, который заходил с юга, значит, Хоц‑Але останется непокоренным. Но если бы Хоц‑Але был взят, то на востоке Иогала увидел бы огромный столб дыма, встающий над поверженным городом. Такова была договоренность со Змееногом, таковы были обычаи войны.
Четыре дня назад Иогала заключил: если Элиену удалось бежать из цитадели Тайа‑Ароан, значит, не все ладно в герверитском государстве. Иогала был умен, его холодный рассудок не был замутнен Гласом Хуммера, и оттого он лучше своего властелина понимал, насколько все изменчиво и непостоянно в этом мире.
Стоя рядом с Элиеном на смотровой площадке цитадели Тайа‑Ароан, Иогала ощутил, какая сверхчеловеческая воля нашла себе прибежище в этом молодом северянине. Ощутил особенно остро. Быть может, потому, что привык видеть такую же, но искаженную Хуммером волю в своем властелине.
Когда накануне сражения с паттами разразилась гроза, Иогала решил: если он победит, то до конца своих дней будет сражаться под знаменем Белой Чаши Хуммера. Но если победа уйдет из его рук – тогда…
На лицах паттов были написаны ненависть и решимость своими телами загородить дорогу к родному Хоц‑Але. Иогала всегда был верен своим обещаниям. Тем, которые он давал самому себе.
Молча пройдя через жидкие ряды своих воинов, Иогала стал перед строем, перехватив меч за лезвие. Одинокая папская стрела звякнула о заклятое зерцало его доспеха и отскочила, как тростинка от каменной стены.
Иогала видел, как свел жестом остановил лучников. Он пошел вперед. Разгадав намерения своего командира, дюжий лантат перехватил копье, изготовившись поразить в спину предателя, но на этот раз паттский лучник оказался точнее.
Лантат упал в грязь.
Гервериты поняли, что Иогала согласен на все, кроме смерти от Когтя Хуммера или паттской стрелы. Согласен даже на позорный плен среди тех, кого он еще три часа назад называл болотными жабами.
В грязь упал первый щит, украшенный Чашей. За ним второй. О него глухо звякнул меч. Еще три. Через несколько коротких колоколов сложили оружие все гервериты.
Только Иогала, держа меч за лезвие, не выпускал оружия из рук. Он остановился в нескольких шагах перед строем паттов.
– Я отдам его только сведу! Из рук в руки! – выкрикнул он по‑варански.
Свел Птицелов вышел к нему навстречу.
Серебряные Птицы появились внезапно. Они пробили глухую пелену низких облаков и ринулись вниз с быстротой молнии.
Астахэ и Лакнатах.
“Я доверяю тебе, потому что, если ты не оправдаешь мое доверие, те, кого я приведу с собой, всегда и везде смогут разыскать тебя и убить”. Так сказал Урайн, когда впервые привел Серебряных Птиц в Варнаг.
Иогала принял решение быстрее, чем Птицы достигли своей цели.
Изо всех сил ударив свела ногой в пах, он ловко перехватил меч левой рукой и снес голову правителю паттов. Пусть они видят. Пусть они поймут, что он – по‑прежнему преданный пес Урайна.
Птицы видели. Птицы поняли. Когтистая лапа Астахэ сомкнулась на груди Иогалы, Первого Камня Под Царской Стопой.
Заклятое зерцало треснуло, как яичная скорлупа, вслед за ним захрустели ребра. “За что?” – успели прошептать уста Иогалы, прежде чем он изошелся в предсмертном животном вое.
Лакнатах обрушилась прямо в толпу только что разоружившихся герверитов.
Урайн вершил справедливость.

Глава 19
ЗА ВРАТАМИ СУМЕРЕЧНОГО ЛЕСА

562  г ., последние дни месяца Иаюд 

Всю ночь шел холодный дождь, превращая и без того труднопроходимые окрестности Хоц‑Але в сплошное болото.
Свел выделил Герфегесту двух проводников, а Леворго, как и обещал, поразительно крупного грютского коня, который, по уверениям Птицелова, мог переплыть Орис вместе с любым седоком. Единственное, что коню было не по силам, – нести Герфегеста умопомрачительными паттскими тропами, проходящими зачастую по колено, а то и по пояс в воде. Поэтому Герфегест ушел из Хоц‑Але спешенным, как и его проводники.
Свел отрядил в Лон‑Меар шестьсот своих лучших людей. Больше он дать* не мог, да Леворго и не настаивал. Этого было вполне достаточно для приманки, а решить судьбу сражения все равно по силам только грютам.
К слову, сам Леворго стоил на поле боя больше, чем вся позолоченная девега Урайна. Но об этом Хранитель Диорха до времени благоразумно помалкивал.
Во главе их отряда шли одна из сестер‑айли и Элиен. В хвосте – вторая сестра и Леворго. Коварный Лон‑Меар лежал к северу от них, на расстоянии в один дневной переход.
– Как тебя зовут? – Только теперь Элиен мог задать своей спутнице этот незатейливый вопрос.
– Ойра, – ответила та, напряженно вглядываясь в обманчивую тропу.
– А твою сестру?
– Тара.
– Красивые имена. Я не слышал таких на Циноре.
– На Циноре не дают таких имен. Поэтому мой народ и живет здесь.
– А как получилось, что вы покинули свою родину и забрались сюда, в самое сердце болот?
– Точно никто не знает. Думаю, даже мой отец. Но легенды гласят, что были среди смегов два брата‑близнеца, которые осмелились посеять раздор в своем народе. Народ смегов тогда был разделен на две касты; не помню, как называлась первая, но вторая звалась “патт”. Все остальные у смегов принадлежат к несвободным и к этим двум кастам никакого касательства не имеют. К касте патт принадлежали все, среди предков которых числился человек, преступивший закон хотя бы однажды. После того как человек совершал преступление, он сам, и его ближайшие родственники, и все их потомки становились презренными, хотя и свободнорожденными патт. Это нравилось всем, за исключением самих патт. Однажды они взбунтовались, увлекли за собой несвободных, захватили и подожгли крепость Хоц‑Ман. Свел смегов отрядил против них войско; всем, кто присоединился к мятежу, пришлось бежать. Они пересекли море Фахо на разбойничьих суденышках, захватили флотилию больших варанских кораблей и поплыли вверх по течению Ориса, пока наконец не достигли этих земель. Здесь патт и несвободные решили основать новый город, в котором не будет разделения на касты; как видишь, он стоит до.. сих пор…

* * *

Трясины закончились.
Патты, до этого шедшие в затылок друг другу по узкой тропе, петлявшей между болотами, теперь собрались в более плотную группу. К Элиену присоединились Тара и Леворго.
До Киада, по словам Тары, оставалось не больше двух часов ходьбы, когда Леворго, предостерегающе выставив ладонь, приказал всем остановиться. Как ни напрягал слух сын Тремгора, как ни всматривался в промежутки между черными стволами, он не мог понять причину беспокойства Хранителя Диорха.
– Я чувствую герверитов, – одними губами прошептал Леворго, осторожно извлекая из‑под плаща прихотливый волнистый клинок.
Элиен уже давно заметил, что ножны Хранителя Диорха куда шире обычных. Теперь стало ясно – почему.
Клинок имея несвойственный оружию просвещенных народов цвет оловянной бронзы, несмотря на то, что наверняка был изготовлен из очень качественной стали. В его тусклом матовом отливе Элиену почудилось что‑то до боли знакомое. Однако такую форму – в семь плавных изгибов – сын Тремгора видел впервые в жизни.
“Вот попробуй‑ка выковать такой… – подумал он, вспоминая свою юность, проведенную в культовых бдениях над горном. – Его оо, вчерне отлили, а после уже доводили холодной ковкой? Так это вроде утраченное искусство…”
– Всем рассыпаться, спрятаться за деревьями и ждать, – тихо сказал Леворго. – Со мной пойдут Элиен, ты, ты и ты. – Он ткнул крепким узловатым пальцем в трех здоровенных патгов.
Те ухмыльнулись. Старик знает толк в вояках.
– И мы, – шепнула Ойра.
– Нет, – отрезал Леворго. – Вам оставаться здесь. Когда дважды прокричит ушастая сова – быстро бегите к нам. Очень быстро, ибо нам потребуется все, на что вы способны.
Леворго, похоже, становился лаконичнее самого Леворго:
– Названным – бежать за мной. Быстро.
Элиен мало что понимал, патты и подавно, но все повиновались беспрекословно. Сын Тремгора даже немного обрадовался, что тяжкое бремя ответственности, много месяцев лежавшее на его сердце, теперь принял кто‑то другой.
Они бежали, петляя между стволами. Бежали долго, с трудом поспевая за Хранителем Диорха, который оказался удивительно прытким для своих немалых лет.
Зачем они несутся стремглав и зачем нужны все эти петли, Элиен понял только тогда, когда в ствол осины рядом с его плечом с глухим стуком ударилась короткая, толстая стрела, выпущенная из самострельного лука.
Но где же сами гервериты? В таком лесу дальше чем с пятидесяти шагов не выстрелишь – мешают деревья. Значит, враги где‑то поблизости, но где именно? Никого не видно.
Тем временем Леворго, не обращая, казалось, никакого внимания на стрелу, встрявшую ему в левую икру, победно прокричал ушастой совой и ринулся к неприметной на первый взгляд кочке, каких в этом лесу было полно. Ударом ноги он выкорчевал ее до основания. Тусклой молнией блеснул его меч, и из‑под земли раздался чей‑то предсмертный вскрик.
Элиен понял. Засада, наподобие той, какие устраивали таркиты, мастера лесных войн. Ямы, укрытые плетенками из ветвей, дерном, опавшими листьями. И неприметные отверстия, проделанные в этих “кочках” для стрельбы.
Сын Тремгора мгновенно рванулся в сторону, радостно подмечая несколько стрел, воткнувшихся в деревья там, где он только что был. Следуя примеру Леворго, он распотрошил ближайшую кочку вместе с засевшими в ней двумя герверитами.
Двое дюжих патгов действовали так же. Третий, увы, лежал, уставившись в небо невидящим взором. Из его горла торчало куцее оперение герверитской стрелы.
Гервериты, видя, что их засада раскрыта, а мнимых беглецов из Лон‑Меара совсем немного, покинули свои укрытия. Весь лес наводнился их звериными шлемами.
Это не были ни кутах, ни “позолоченные”. Обычная пехота, с какой Элиен уже имел дело на Сагреале и дважды на Киаде – когда его брали в плен и когда он из плена бежал.
Как и тогда, Мяса Хуммера было предостаточно. Уверенные в своей победе, наглые, они в последний раз, не особенно целясь, разрядили в пришлецов свои луки и взялись за мечи.
Элиен мог поклясться, что по меньшей мере десяток стрел предназначался непосредственно для Леворго. Но Хранителю Диорха стоило лишь неуловимо взмахнуть своим диковинным мечом, чтобы куцые птицы смерти шарахнулись от него в стороны, как стайка перепуганных синиц.
Времени удивляться не было. Впервые за день вкусивший крови меч Элиена жаждал большего.
Сын Тремгора бросился на ближайшего герверита. Тот уклонился от первого удара, ловко уйдя в сторону. От второго герверит закрылся щитом с уже набившей сыну Тремгора оскомину белой чашей.
Но напор Элиена был неостановим. Опрокинув противника ударом ноги, он довершил начатое выпадом в живот.
С тремя другими сын Тремгора вступил в утомительный танец меж деревьев и едва не получил копьем в спину от четвертого, но подоспевший Леворго обрубил негодяю копье вместе с руками. Леворго еще не успел нанести ему второй удар, отсекающий голову, – удар милосердия, – а лес уже взорвался боевым кличем подоспевших паттов.
Гервериты оказались отнюдь не трусами. Элиен, в глубине души лелеявший надежду, что при появлении без малого шести сотен паттов недруги сразу же ударятся в бегство, с удивлением обнаружил, как высоко поставил Урайн дисциплину в своей армии.
Впрочем, оно и неудивительно: средства у герверитского тирана были подходящие. Небось обещал отдать каждого десятого из струсившей девеги на поживу кутах. И наверняка свои обещания сдерживал.
Две волны воинов столкнулись и сразу же перемешались – ни о каком правильном строе в лесу не приходилось и помышлять. Зазвенела сталь. Раздались яростные крики и стоны раненых.
Элиен рубил направо и налево, когда было надо – подбавлял жару полупудовым кулаком и ногами. Но все его мысли были поглощены дочерьми свела; он обрел душевное равновесие только тогда, когда прорубился к ним через восемь пар сражающихся.
Патты зачарованно глядели вслед Элиену, который промчался сквозь герверитов кровавым ураганом, проскользил ядовитой змеей, протек изменчивой водой. Они первый раз в жизни видели сына Тремгора, идущего Путем Воина.
А сын Тремгора уже присоединился к сестрам, на которых гервериты нападали особенно охотно, считая их легкой добычей. Но девушки ни в чем не уступали самым опытным бойцам. Попирая ногами пятерых зарубленных противников, они давали достойный отпор каждому, кто пытался приблизиться к ним ближе, чем позволяют светские приличия.
Элиен и дочери свела втроем составили отменный боевой треугольник. Сын Тремгора подумал, что в такой приятной компании он готов рубиться хоть целую вечность.
Когда казалось, что гервериты вконец обескровлены, что они вот‑вот ударятся в бегство и тогда можно будет наконец‑то гнать их до самой реки, выстилая свой путь иссеченной плотью, даря пощаду раненым и сдавшимся на милость победителя, с севера ветер принес переливы боевых труб. К герверитам шла подмога.
Паттам ждать подкреплений было неоткуда. Каждый знал, что немногочисленные защитники Хоц‑Але затаились в болотных засадах, среди хитросплетения ветвей засеки, прильнули к каменным бойницам цитадели и к отворам стрелковых гнезд в кронах деревьев. Ни один воин – сивый ли старик с дедовской секирой, юная ли девушка с колчаном за плечами – не будет лишним, когда к поселению выйдут главные силы герверитов.
Элиен, рассекая олений череп на шлеме подвернувшегося под руку врага, подумал, что несмотря на отчаянную отвагу паттов, на его собственное умение сражаться, на поддержку мудрого хранителя Диорха, они могут и не дойти до Лон‑Меара.
Сын Тремгора недооценивал Леворго. Когда второй отряд герверитов присоединился к первому и они, удвоив рвение, начали теснить паттов, над сечей зазвучал голос Хранителя Диорха.
Этого языка Элиен не знал, и даже напиток эверонотов не мог помочь ему в этом. Это не был ни один из языков Севера, этих слов отродясь не слышал никто из ныне живущих на Юге. Это не были те звенящие кровавым железом заклинания, которые звались Истинным Наречием Хуммера.
Леворго говорил – и все слышали рокот океанского прибоя, первый весенний гром над клеверными лугами, стук молота в руках Висморлина, заколачивающего алмазные гвозди в небесный хрусталь. Все – и патты, и гервериты, – опустив оружие, смотрели на Леворго. И даже те, которым мешали разглядеть Хранителя Диорха чужие спины и стволы деревьев, видели его.
Волнистый меч Леворго был вонзен в шишастый ствол Древнего дуба, похожего на сторукого властителя морских глубин, которого вольные торговцы почитают под именем Шилола. С каждым новым словом Леворго в дуб входила неведомая жизнь.
Меч подрагивал. Дрожь перешла в размеренные волнистые колебания. Меч извивался змеей, кора дуба потекла золотистыми сполохами, обращаясь чешуей, из земли показались шевелящиеся корни. Ветви дуба обвили стволы соседних деревьев, и, опираясь на них, над толпой замороженных ужасом герверитов восстало уже не дерево, но существо.
Выпростав из‑под земли корни‑щупальца, оно диковинно вывернулось, опустив ветви на землю, и покорно подставило Леворго свой чешуйчатый ствол‑спину. Тот вскочил на него, как лихой наездник, и, ухватившись за рукоять меча, сросшегося с новорожденным дивом в единое целое, уже совершенно по‑человечески, по‑грютски, вскричал “Хиэ‑э‑йяа!”.
Воины освободились от оков Наречия Перевоплощений, и началось избиение. Взметнулись сотни щупалец. Они рвали герверитов на части, мозжили их о стволы деревьев, впивались в них тонкими отростками, бывшими некогда сухими веточками. Патты, издав радостный клич, помогали Леворго как могли.
Вот теперь гервериты побежали. Они быстро откатились к реке, где у берега стояло не менее десяти сагерн, но отчалить удалось далеко не всем.
Патты ворвались на корабли. Бой закипел на палубах.
Часть герверитов под приказное рычание лантатов, которые навидались в Варнаге всякого и понимали, что в случае бегства с поля боя их ждет совместная трапеза с кутах, кое‑как построились “ежом”. Чудовище Леворго напоролось на плотный частокол копий. Из разодранных щупалец хлынула нежно‑салатовая кровь.
Но Леворго, грозно прикрикнув на своего невиданного боевого коня, поднял его на дыбы и, заставив выгнуться аркой, обрушился на головы герверитов с высоты в шестьдесят локтей. Строй распался.
Однако даже теперь гервериты, лишенные последней надежды на победу, продолжали сражаться. Несколько отсеченных щупалец извивались у них под ногами. Но могут ли выстоять люди перед вековым исполином, вобравшим в себя силу земли и мощь Наречия Перевоплощений? Чудовище убивало их десятками, швыряло в воду, давило всем весом своего исполинского тела‑ствола.
Над Киадом повисли промозглые предзимние сумерки, когда последний смертный стон застыл на устах последнего герверита. Двум сагернам с горсткой врагов удалось улизнуть. Два корабля затонули, семь – достались победителям.
И тогда Леворго вновь прибег к помощи Наречия Перевоплощений. Спустя несколько коротких варанских колоколов в прибрежном киадском пейзаже добавился новый штрих.
В двадцати шагах от опушки леса одиноким стражем встал, широ]йр раскинув узловатые руки, вековой дуб. Многие ветви на нем были сломаны, кора местами иссечена, будто бы топором неумелого дровосека, но никому не пришло бы в голову назвать его дряхлым и никчемным стариком.
Древо‑воитель стало на отдых, чтобы ожить с приходом весны и с гордостью подставить свои шрамы лучам юного солнца. Леворго осторожно извлек из шершавого ствола волнистый меч и бережно погладил кору своего боевого друга.
* * * 
Отряд был разбужен часовыми еще до рассвета и сразу же начал готовиться к проникновению в Лон‑Меар. Плотно позавтракали, предпочтя своим лепешкам и вяленой рыбе найденные на герверитских сагернах копченые окорока и гортело. Ни Элиен, ни Леворго не возражали: за ночь все изрядно продрогли, под утро пошел холодный дождь, а для многих традиционная чара жгучего и бодрящего напитка могла стать последней.
Пока шли сборы, Элиен и Леворго отошли на сто шагов вверх по течению Киада. Сын Тремгора извлек из сарнода браслет Гаэт, который был украшен теперь всего лишь одним – последним – черным камнем.
– Хранитель! Ты знаешь, что эта вещь сопровождает меня с берегов Сагреалы, но ты ни разу не сказал про нее ни слова. Теперь, когда смерть или победа близки как никогда, я хотел бы услышать от тебя правду о браслете и девушке, которая соединена с ним неведомой мне роковой связью.
Леворго бросил на браслет быстрый скользящий взгляд.
– Он из сокровищницы Лишенного Значений. Когда я был совсем молод, я видел этот браслет в Ите. Где он скитался все это время, мне неведомо. Но я знаю, что он обладает одним чудесным свойством – умножать сущности. Тот, кто стал его хозяином или хозяйкой, может на некоторое время воплощаться в чужиетела, тела живых…
– Это я видел сам, – вздохнул Элиен, ощутив на губах аромат ночей, проведенных в страстных объятиях Гаэт.
– …но самое важное, – самозабвенно продолжал Леворго, – что последний камень, тот самый, что остался на нем сейчас, может продлить жизнь хозяина – или хозяйки – браслета после ее смерти. Твою подругу звали Гаэт?
Элиен кивнул.
– Так вот слушай. Если ты хочешь, чтобы браслет coслужил ей и тебе добрую службу, ты должен впустить Гаэт в тело женщины, стоящей на пороге смерти, но еще не мертвой. Ты наденешь браслет ей на руку и…
– И она воскреснет? – с надеждой спросил Элиен.
– Нет, умирающая умрет. А Гаэт – воскреснет, сделав тело умершей своим собственным. Точно так же, как это бывало во время предыдущих воплощений.
– И исчезнет без следа, когда снова взойдет солнце. – Элиен с горечью вспоминал, как вновь и вновь терял обретенную Гаэт в предрассветных сумерках.
Леворго усмехнулся:
– Нет, не исчезнет. После этого она будет жить согласно законам, по которым живут в мире людей. Стареть, болеть, умирать. Только смотри не пожалей потом. А то ведь придется взять этого олененка в жены!

* * *

Прежде чем начать переправу, Леворго дал паттам короткое напутствие:
– Все вы сильные и храбрые воины. Каждый из вас знает, как одолеть зло, воплощенное в человеке. Но сегодня мы переходим границу привычного. Сегодня нам предстоит войти в Лон‑Меар. Что мы встретим в Сумеречном Лесу, не знает ни один из живущих. Даже я. Лон‑Меар коварен и изменчив, как Девкатра, и видимое в нем не является действительным. Поэтому я прошу во всем безоговорочно подчиняться мне. Любая мелочь, любая ошибка могут погубить наш отряд. И самое главное. В Сумеречном Лесу нет ни пищи, ни воды. Все, что кажется пригодным для еды или питья, готово в любой момент обратиться ядом, огненной башней, пауком‑убийцей – я не знаю, чем именно. Поэтому мы должны взять с собой столько припасов, сколько в состоянии унести. Неизвестно, сколько времени мы проведем в Лон‑Меаре. Но каждый из нас должен быть готов к вечности.
Сагерны одна за другой ткнулись носами в невысокий обрывистый берег. Над узкой полосой песка желтели глиняные откосы, над которыми возвышались деревья Лон‑Меара.
– Пора, – сказал Леворго.
Сын Тремгора спрыгнул на влажный песок. Замер и настороженно огляделся.
Все тихо. Покой, безветрие, ветви деревьев хранят торжественную недвижимость. Полная тишина, какая бывает только в склепе, из которого, предварительно сожрав все, что только можно сожрать, ушли даже крысы и черви.
Вслед за Элиеном на берег сошел Леворго. За ним попытались спрыгнуть айли, но воздух, ставший неожиданно плотным и упругим, с грозным рыком отшвырнул их обратно на палубу. Элиен выхватил меч.
– Потише! – прикрикнул на него Леворго. – В Лон‑Меаре не следует хвататься за оружие без крайней надобности, если не хочешь однажды выхватить из ножен руку мертвеца или в лучшем случае морковку, как уже с тобой однажды случилось. Никто, кроме тебя самого, не виноват в том, что тебе очень хочется оставить девушек за сумеречной завесой.
– Но я не хочу этого. Я ведь с самого начала был готов к тому, что мы войдем сюда вместе.
– К этому был готов твой язык и, возможно, рассудок. Но чувства, которые лежат глубже твоего сознания, противятся тому, чтобы дочери свела вошли в Лон‑Меар. Ты полагаешь, им было бы безопаснее не с нами, лучшими воинами Сармонтазары, а со свелом Птицеловом в Хоц‑Але, где сейчас идет кровопролитная битва.
– Нет, – твердо сказал Элиен. – Нет. Я всем сердцем желаю, чтобы они были рядом со мной. Всегда.
– Хорошо. Теперь ты говоришь правду. Спускайтесь! – крикнул Леворго девушкам, и те, настороженно подойдя к борту сагерны, спрыгнули.
Вслед за ними, как орехи из перевернутого ведра, с сагерн посыпались папы.
– А теперь сожгите их, – приказал Леворго, указывая на герверитские корабли. – Они не понадобятся нам ни в случае победы, ци в случае поражения.

* * *

Оставив за спиной семь огромных костров, они вскарабкались по кручам и вошли в лес. Патты исподлобья смотрели по сторонам, ожидая любого подвоха.
Хранитель Диорха замер, раскинув руки и подняв лицо к небу. На его обычно спокойном лице сейчас запечатлелось выражение сосредоточенности и беспокойства. Потом он сказал:
– Элиен, я и дочери свела пойдем первыми. Остальным следовать за нами плотной колонной по пять. Не отставать, не растягиваться, сообщать обо всем подозрительном.
Они пошли. Куда они идут, было ведомо одному Хранителю Диорха. Тот, не говоря ни слова, часто менял направление, заставляя отряд то и дело закладывать крутые виражи. Четыре раза он останавливался, раскидывал руки и с беспокойством вглядывался в небо.
Казалось, этому не будет конца. Однообразные, похожие между собой, как дочери свела, стволы деревьев. Опавшая безмолвная листва под ногами, не издающая привычного шороха. Сосредоточенные взгляды, ощупывающие каждый локоть леса в надежде увидеть любую мелочь, достойную обнаженного меча.
Напряжение возрастало. Вчерашнее сражение разгорячило и обнадежило паттов. Со слов Леворго они представляли себе Лон‑Меар как обитель коварных чудовищ и смертоносных призраков, а вместо этого они попали в однообразный унылый лес, где нет и не может быть герверитов, если только их не привел с собой Урайн, как их самих – Элиен.

* * *

В Лон‑Меаре не было звериных троп. Только редкие истлевшие скелеты.
Спустя час Элиен перестал обращать на них внимание, хотя когда отряд наткнулся на первого, то простоял подле него не менее трех коротких колоколов.
– Такой же любитель погулять, как мы, – заключил Леворго, оглядев труп.
Владыке Диорха никогда не приходилось сетовать на недостаток остроумии.
Отряд двинулся дальше. То и дело Леворго, шедший во главе колонны, останавливался и, раскинув руки, глядел в небо. Элиен не осмеливался надоедать ему вопросами.
“Если вникать во все, что он делает, можно, пожалуй, сойти с ума”, – заключил сын Тремгора, глядя в ту же точку на небе, в которую, по его мнению, был бы устремлен взгляд Владыки Диорха. Если бы глаза его были открыты.
– Я плохо вижу, куда мы идем, – вопреки своему обыкновению, охотно поделился результатами наблюдений Леворго.
– Разве ты видел что‑нибудь? – спросил Элиен недоверчиво. – Твои глаза были закрыты.
– Только такие наивные харренские мальчишки, Как ты, могут всерьез полагать, что видеть можно только глазами. Кое‑кто владеет и более совершенными инструментами, – самодовольно ответил Леворго.
– Так отчего же твой совершенный инструмент не позволил тебе разглядеть что требуется? – поинтересовался Элиен.
Леворго приблизился к нему и положил руку на плечо.
– Да потому, Звезднорожденный, что пришла пора воспользоваться твоим  совершенным инструментом. Мы в Измененном Лесу. То место, которое мы ищем, сокрыто. Истинное обличье здешних мест можно будет узреть только после того, как твоя рука коснется дверного кольца на воротах руин Меара. То, что нам дано зреть сейчас – лес, скелеты и вся прочая чепуха, – не более чем маскарад и дешевая обманка. Но кольцо мы узреть можем. Оно где‑то поблизости. Я смог это почувствовать, но точнее… Точнее/дано зреть только тебе. Понятно?
Элиен послушно кивнул, хотя понятным было отнюдь не все. Например, кто такой Звезднорожденный. Ему приходилось слышать это слово, но…
– Ты чего затуманился, словно пьяный купчина? Думаешь? Думать тут нечего! Труби привал, а мы с тобой удалимся ненадолго.

* * *

– Посмотри сюда, – потребовал Леворго. Сын Тремгора послушно уставился на правую пятерню Хранителя Шара, воздетую в приветственном жесте.
– Смотри не отрываясь и не бойся, – потребовал Леворго, и подушечки его пальцев заструились розоватым сиянием.
Элиен не, моргая послушно глядел на преобразившуюся руку Владыки Диорха. Когда глаза Элиена от напряжения замутились слезами, Леворго продолжал:
– Теперь сомкни веки и держи перед собой образ того, что увидел. Пусть он войдет в твой мозг. Держи образ столь долго, сколь сможешь. Когда моя рука исчезнет и ты перестанешь видеть ее своим внутренним взором, открой глаза и сообщи об этом мне.
Элиен поступил по его словам. Когда рука мага в розовом сиянии исчезла, а под сомкнутыми веками поплыли зеленые и фиолетовые круги, он открыл глаза.
– Хорошо. Ты способный мальчишка, ты смог выдержать положенное время, – сказал довольный Леворго. – Теперь тебе предстоит сделать то же самое, но только смотреть будешь не на мою руку, а на меня всего. Целиком. Уяснил?
Элиен сосредоточился на фигуре Леворго, окруженной ослепительным розовым пламенем. Затем, как и в первый раз, смежил веки.
Леворго в розовом сиянии теперь был виден ему и с закрытыми глазами. Изо всех сил Элиен старался .удержать видение перед своим внутренним взором, и все‑таки картинка начала таять. Даже немного быстрее, чем в предыдущий раз.
И когда он уже был готов открыть глаза для того, чтобы сообщить об этом Леворго, он услышал его голос. Но услышал не ушами. А так, словно, минуя уши, Леворго говорил с ним откуда‑то изнутри. Из него самого.
– Теперь, Элиен, ты можешь открыть глаза.
Леворго перед ним не было. Элиен огляделся. Хранитель Диорха, похоже, исчез, и остался только его голос, всплывающий из глубин сознания.
– Не занимайся ерундой, меня нет ни там, ни там, ни даже за теми кустами бересклета, – брюзжал Леворго. – Мы не в прятки играем. У нас мало времени. Иди на север. Вон к тому буку,. Теперь я отлично вижу ворота Меара. Эх, молодость, молодость!
Под мудрым руководством Владыки Диорха Элиен пробрался через кусты бересклета к буку. Но сколько ни вглядывался он в стройный ствол дерева, ничего даже отдаленно напоминающего дверное кольцо или ворота он увидеть не смог.
– Обойди дерево с другой стороны! – потребовал Леворго.
Элиен повиновался… Хуммерово семя! Он увидел!
Массивное, отлитое из отменной бронзы – а Элиен знал толк в хорошей бронзе – кольцо, примерно четверть которого словно бы вросла в древесину. В некоторых местах кольцо было оплавлено полукружиями, будто к нему притрагивались раскаленным добела стальным прутом толщиной в палец.
– Чего уставился? Это пятерня Урайна отпечаталась на воротах руин Меара. Он сюда приходил не раз и не два. Элиен медлил в нерешительности, ожидая совета.
– Теперь возьмись за кольцо и дерни его на себя, словно бы открываешь массивную дверь. А потом сразу же беги со всех ног к отряду. Ну же!
Элиен сделал все, как сказал Леворго, и, не успев разглядеть, как над ним разверзаются небеса и выворачивается наизнанку земля, помчался к паттам.
– Будьте наготове! – скомандовал Леворго, вынырнувший на поляну вслед за Элиеном.
Патты, онемев от ужаса, глядели в ту сторону, откуда они появились, но не на них. Куда‑то за их спины.
Леворго благосклонно кивнул, и Элиен обернулся. Там, где только что был лес – буки, липы и вязы, – теперь виднелась каменная стена, высотой не уступавшая первому ярусу тардерской Башни Оно.
Стена тянулась на запад и на восток, куда хватало глаз. Умопомрачительное, невиданное сооружение из громадных тесаных блоков. Где же оно было раньше?!
Насколько хватало глаз, ворот в стене не было. Но примерно в трех сотнях шагов от них к стене была прилеплена боком каменная лестница, опирающаяся на круглые колонны без украшений. Кое‑где из стены торчали тесанные из камня пилястры, усиливающие конструкцию лестницы.
На лестнице имелись несколько промежуточных площадок. А на самом вер ху, на высоте едва ли не в триста локтей, можно было разглядеть ворота, открывающиеся на самую верхнюю площадку лестницы.
– Вот он, древний Меар, – сказал Леворго. – Город Лишенного Значений.
Патты не могли очнуться от оцепенения. Айли, зачарованные видением, стояли рядом, крепко взявшись за руки.
– Очнитесь, воины, – сказал Леворго. – Мы войдем в город, ибо у нас нет другого пути.
Отряд двинулся к лестнице. “Странный был вкус у этого Лишенного Значений”, – подумал Элиен.
Местами каменная кладка стены была изуродована выбоинами с оплавленными краями. Отметины имели поперечник примерно в человеческий рост и уходили в глубь камня на длину копья. Кованые железные решетки на редких и небольших смотровых оконцах (или бойницах?), начинающихся на уровне первой промежуточной площадки, были разорваны и скручены, словно виноградная лоза.
Но самыми дикими и несообразными для человеческого взора были, конечно, оплавленные отпечатки, следы чьих‑то цепких лап, тянущиеся параллельными цепочками снизу вверх на расстоянии в пять – семь шагов одна от другой. Какие‑то существа, сотканные не то из чистого огня, не то из расплавленной стали, прошли стену от подножия до самого гребня.
У некоторых из них были трех– и четырехпалые лапы. У других, видимо, конечности имели вид заостренных ходуль, потому что их следы имели форму конических воронок с золотой авр в поперечнике.
Многие цепочки прерывались ниже первой площадки – видимо, стрелы или другое оружие защитников Меара прервало восхождение химерической армии Хуммера. Некоторые заканчивались возле бойниц. Похоже было на то, что пресмыкающиеся чудовища разорвали решетки и протиснулись во внутристенные казематы.
И все‑таки около половины следов – в основном тех, что имели форму конических дыр, – доходили до гребня стены. Панцирные пауки? Неуязвимые многоножки? Бездушные бронзовые механизмы, приведенные в действие позабытой магией? Элиен был бы рад никогда не узнать разгадки.
Все это впечатляло более, чем любые ужасы из легенд об Изначальной Войне между Хуммером и Другим.
В одном из развороченных окон Элиену почудилось некое движение. Он остановился и пристально всмотрелся в темноту. Нет, вроде бы ничего.

* * *

Отряд был на полпути к верхним воротам Меара, когда пролилась первая кровь.
Нападение было внезапным. Два огненно‑красных хамелеона размером с крупную пастушью собаку взялись невесть откуда. Они ползли по стене, изрыгая струи ядовито‑голубой слюны. По‑видимому, пристанищем им служили те самые оконца с разорванными решетками, которые только что привлекли внимание Элиена.
– Кто это? – спросил Элиен у Леворго, но тот не ответил, указывая ему на полчища таких же точно хамелеонов, лезущих изо всех окон.
– Лучше бы ты спросил, сколько их, – второпях бросил он.
Хамелеонов становилось все больше и больше. Слюна, которую они изрыгали, все чаще находила свою жертву. В тех местах, где плевки соприкасались с кожей, она лопалась и расходилась во все стороны дымящейся язвой.
Одежда не спасала. Не спасали кожаные доспехи. Элиен увидел, как на одном из паттов от хамелеоновой слюны расплавился медный понож и воин, заорав от боли, покатился по ступеням вниз.
Засвистели стрелы трофейных герверитских луков. Несколько –огненно‑красных тварей лопнуло, оставляя на стене потеки шипящей дряни. “Эдакие бурдюки с дерьмом, милостивые гиазиры”, – заключил Элиен в духе “Земель и народов”.
Но луков было слишком мало. Всего тридцать один. Даже если каждый из лучников застрелит по дюжине тварей, их все равно достанет, чтобы сжечь весь отряд без остатка.
Патты, быстро сообразив, с каким необычным противником они имеют дело, выбиваясь из сил, побежали вверх к спасительным воротам. Лучники как могли прикрывали их восхождение.
Ползучие гады проявили удивительную прыть и отставать, похоже, не собирались. Хамелеонов становилось все больше и больше. Стоны раненых сливались со зловещим шипением приближающихся тварей в одну заунывную песнь.
Элиен не умел обращаться с самострельным луком, и, по‑хорошему, ему было нечего делать среди лучников. Однако спешить к воротам вместе с остальными меченосцами он посчитал ниже своего достоинства. Тем более, что Леворго тоже остался.
– Стрелы кончаются – у меня осталось только четыре, – сказала Тара.
– Останемся только я и Элиен! Остальные наверх, – приказал Леворго.
Сестры переглянулись. Леворго был для них непререкаемым авторитетом. Бросив на Элиена прощальный взгляд, полный тревоги, они вместе с остальными поспешили к воротам Меара.
Глаза огненных хамелеонов не имели зрачков и крепились к голове с помощью тонюсеньких выростов. На спине у каждого из них имелась пара хилых крылышек такого же призрачно‑голубого цвета, как и их слюна. Страшно было от одной мысли, что эти крылья способны поднять омерзительных тварей в воздух.
Элиен бросил на Леворго вопросительный взгляд. Если спасение близко, то какой смысл дальше оставаться на лестнице? Быть может, стоит бежать?
– Мы должны дождаться, пока гады повылазят все, до последнего. Нам не убежать от них. Если мы сейчас не истребим их, оставшиеся разыщут нас позже. – Леворго, как всегда, читал в Элиене, как в раскрытой книге. – Когда я сделаю то, что требуется, – продолжал Леворго, – у меня не будет сил карабкаться наверх. Ты возьмешь меня на плечи и отнесешь к остальным. Смотри не свались отсюда. Я тяжел даже для Звезднорожденного.
– Да, но как мне узнать, что ты сделал то, что требуется?
– Как только тебе покажется, что я умер. Это будет верным признаком, – сказал Леворго, криво усмехнувшись.
Вся стена по левую сторону от лестницы теперь, казалось, представляла собой сплошное огненно‑красное полотнище, колышущееся на ветру. Крылья хамелеонов трепетали и нагоняли жар, заставлявший кожу покрываться испариной.
Элиен отер со лба соленый пот. Быть может, подумал он, вовсе и не жар этому причиной.

* * *

Леворго был мощен, словно зубр, прорывающийся сквозь заснеженную ласарскую чащу.
Леворго был силен, словно тысячелетний дуб, добывающий свою силу прямо из центра земли.
Леворго содрогался, словно бы у него под сердцем пробуждался вулкан,
Леворго танцевал, словно тысяча дев с праздничных плясок Бледной Жатвы отдали ему свою ловкость и неутомимый Поток Движения теперь бурлил в его жилах.
Теперь Элиен уже не замечал плюющихся тварей, надвигающихся по отвесной стене. Он смотрел на Леворго и только на него.
– Все, что может летать, – летит. Всяк, кто может приказывать, – приказывает. Все, что может упасть, – падает. Пришло твое время. Приказываю, – сказал Леворго. Остального Элиен не понял.
Мерный гул, который зародился где‑то на периферии мира еще до того, как Леворго начал свой танец, начал нарастать и крепчать, превращаясь в нестерпимый грохот. И тут Элиен понял, к чему были обращены призывы Леворго.
Стена, по которой струились орды огненных хамелеонов, мелко затряслась. Гул усилился настолько, что Элиену оставалось только заткнуть уши – он боялся оглохнуть.
А потом стена, и каждый камень ее, и все хамелеоны, которые были на ней, обратились стеной коричнево‑красной пыли. Пыль несколько мгновений сохраняла очертания стены‑прародительницы, а потом разом ухнула вниз, словно обратилась свинцовым песком.
Стоять остались только какая‑то белая плоскость совсем уж неясной природы (и неопределимой толщины) и лестница, сиротливо повисшая в пустоте. Дело было в том, что эта белая плоскость, по‑прежнему скрывавшая Меар от взора Элиена, совершенно не вмещалась в сознании и находилась на неопределимом расстоянии от лестницы. Таким образом, лестница, хотя умом Элиен и знал, что она покоится на колоннах, оказалась как бы в пустом пространстве.
“Да, сила Леворго велика. Но лишь теперь стало понятно насколько”, – подумал Элиен.
И в этот момент его голень обжег плевок. Элиен обернулся. Хамелеон, которому чудом удалось соскочить на лестницу раньше, чем рухнула стена, был далек от намерения оплакивать своих погибших собратьев. “Сыть Хуммерова”, – выругался сын Тремгора.
Элиен в несколько прыжков оказался рядом с тварью и вонзил в нее меч. По ступеням растеклась кипящая лужа.
Все. На его счету – один хамелеон против тысяч, уничтоженных Леворго.
Элиен обернулся туда, где прежде танцевал Леворго. Раскинув руки, Хранитель Диорха лежал на широкой ступени. Элиен приложил ухо к груди мага. Сердце его, казалось, перестало биться, дыхания не было. Леворго сделал то, что требовалось, – избавил паттов от пресмыкающейся напасти – и… неужели ушел навсегда?!
– Леворго! – Элиен тряс старца за плечо, но не получал ответа.
Сын Тремгора взвалил Леворго на спину и начал подъем.
В Урталаргисе есть лестница в тысячу пятьсот ступеней – она начинается на морском дне и оканчивается на вершине самой высокой скалы, величаво взирающей на варанский порт с высоты в пятьсот локтей. Когда‑то Элиен поспорил с Шетом, что преодолеет ее бегом без передышек за семь коротких колоколов.
Тогда ему удалось выиграть спор. Но на протяжении следующих двух дней, которые последовали за состязаниями, в его ноги вселилась такая тяжесть, что он сам себе казался золотой статуей, в которую по недомыслию мага‑самоучки вселилась животная душа стрекозы.
Неся на спине Леворго, Элиен с ужасом думал о том, что, когда ворота Лон‑Меара закроются за его спиной, его будет ждать только худшее.

* * *

Ворота были распахнуты, точнее – разрушены. Теперь, оказавшись на самом верху лестницы, Элиен видел, что трещина от магического удара Леворго рассекла стену наискось по всей высоте таким образом, что по левую руку от лестницы не осталось ничего, кроме не имеющей толщины, но непроницаемой белой завесы, а по правую – частично разрушенная, местами выщербившаяся, но в целом устоявшая стена.
Также, судя по всему, тот участок кладки, который находился непосредственно под лестницей и над верхней площадкой, тоже устоял. Но во время могучего сотрясения левая створка ворот, а по форме это была огромная железная четвертушка круга, по замыслу строителей приводимая в движение скрытым в толще стены механизмом, вывалилась вбок и теперь висела над бездной, чудом удерживаясь на одном‑единственном кованом штыре толщиной в человеческую ногу.
Если б не это, оставалось бы только гадать, как открыть ворота. Такое основательное препятствие было бы не по силам даже харренским осадным машинам, не то что горстке бойцов без специальных приспособлений.
Но не успел Элиен толком осмотреться, как оказался в самом сердце горячей сечи. Пока Леворго крушил каменные толщи Меара, новое поколение исчадий Хуммера даром времени. Не теряло. Стоны павших перемежались с пронзительным посвистыванием, которое не имело ничего общего с человеческим.
Враги были многочисленны. Враги были мясисты и отвратительны на вид. Враги были свирепы, но уязвимы. Собственно, их уязвимость была самым утешительным выводом, к которому пришел сын Тремгора, бросив беглый взгляд на огромную околовратную площадку, на которой происходила битва, – то здесь, то там извивались отсеченные щупальца, принадлежавшие искалеченным нападавшим.
На сей раз паттам выпало сражаться с существами, похожими отчасти на гигантских каракатиц, а отчасти на сколопендр. Туловища чудовищ длиной локтей в десять были туловищами гигантских сколопендр, а их головы – головами морских гадов.
Подле рта уроды имели восемь пар омерзительных щупалец, чьи присоски искали своих жертв, совершая быстрые, отрывистые движения, сопровождающиеся характерным посвистыванием. Понятное дело, произвести на свет подобное был в состоянии только Хуммер. Хуммер, и никто иной.
Элиен, присмотрев для “умершего” Леворго место побезопасней, – а таких было немного, – бережно положил тело мага на каменную плиту и присоединился к сражающимся. Первый противник сыскался тотчас же – одна из каракатиц, приметив Леворго и сочтя его легкой добычей, устремилась к неподвижному магу.
Несколькими ударами Элиен перерубил удушающие щупальца и сбросил их ошметки с груди Леворго. Только теперь он понял, сколь туп был меч, которым ему приходилось орудовать. Для того чтобы разрубить щупальца, ему пришлось напрячь все свои силы, которых оставалось не так‑то много.
Из культей каракатицы тугими струями ударила фиолетовая жидкость. Элиен вздрогнул от удивления: истечение жидкости тоже сопровождалось свистом! На этот свист в подмогу раненому собрату по уродству приползли еще две твари.
Как и следовало ожидать, широкая каменная площадка, на которой рни оказались, была единственным, что находилось за воротами. Дальше была точно такая же лестница, как та, по которой они поднялись. Но – ведущая вниз. И сухопутных каракатиц на ней было едва ли меньше, чем самих паттов.
Справиться с тремя тварями, нападающими с трех сторон, было нелегко.
И тут Элиена осенило. Меч Леворго! Он, как и прежде, висел за поясом погрузившегося в небытие мага.
Только теперь его сталь стала невостребованной. Элиен вспомнил, сколь сокрушительна была мощь этого меча. Похоже, дело там было не только в смелости и воинских искусствах Владыки Диорха.
Раскроив череп зарвавшегося гада, Элиен позволил себе показать противникам спину. Ненадолго. Лишь на те несколько мгновений, которые потребовались ему, чтобы вынуть из ножен Леворго волнистый меч.
И меч, позаимствованный у мага с его молчаливого согласия – так, по крайней мере, хотелось думать Элиену, – засиял в руках нового владельца, словно светильник, заново наполненный отборным оливковым маслом.
– Да будут прокляты уста, вдохнувшие в вас жизнь! – воскликнул Элиен. Проклятие потонуло в свисте и гудении каракатиц, которые были повсюду.
Волнистый меч Леворго был и впрямь хорош. Не слишком тяжел – но и не легок. Остер, но не тонок. Элиен испытал истинную радость воина – он почувствовал, как его рука сливается с клинком воедино и крушит враждебных существ, не испытывая ни усталости, ни боли.
Сраженная мечом Леворго каракатица упала к ногам Элиена, и ее тело – тело гигантской сколопендры – забилось в судорогах. Фиолетовая жидкость, служившая ей не только кровью, но, по‑видимому, заодно и жидким мозгом, брызнула из мягкой, оплетенной фиолетовыми сосудами головы.
Но это не образумило остальных. Душераздирающе посвистывая, на место зарубленной Элиеном встала новая тварь.
– Мясо, вонючее фиолетовое мясо, – буркнул Элиен и достал волнистым лезвием подбрюшье вставшей на дыбы, словно необъезженный иноходец, твари. Ее зеленоватые кишки вывалились наружу, невыносимо смердя.
Двое паттов поспешили на выручку сыну Тремгора. Набросившись на одну из каракатиц сзади, они отвлекли ее внимание, и Элиен, улучив момент, отрубил ей голову.
Воспользовавшись краткой передышкой, сын Тремгора посмотрел на Леворго. Маг по‑прежнему не подавал никаких признаков жизни.
Это уже начинало не на шутку тревожить. Сын Тремгора не был готов к такому повороту событий. Неужто огненно‑красные хамелеоны унесли душу великого мага в Святую Землю Трем? Неужто за сокрушение стены Леворго заплатил своей жизнью?

* * *

По предварительным подсчетам Элиена, патты уложили не менее сотни тварей, из которых пять пополнили его личный счет выкорчеванной скверны. Наконец последняя каракатица, издав предсмертный свист, упала к ногам сына Тремгора.
“Откуда их столько взялось?” – спросил себя Элиен, разрубая голову гада надвое. Все.
– Они уже были здесь, когда мы вошли в ворота, – сказал один из паттов, пришедших на помощь Элиену. – Наши луки успели выстрелить лишь по разу, а потом у нас даже не было времени их перезаряжать.
– И тем не менее мы вышли победителями, – горделиво промолвили айли, чьи одежды были фиолетовыми от нечистой крови.
Окончив ратную игру, патты обступили Элиена, ожидая указаний. Все видели, что Леворго, с самого начала кампании стоявший во главе отряда, по меньшей мере без сознания – если не мертв – и что его меч превосходно чувствует себя и в руках сына Тремгора.
– Приказывай! – Голоса паттов были усталыми, но твердыми.
Элиен оглядел поле боя. Мертвые каракатицы, их фиолетовые щупальца, их зеленые кишки громоздились повсюду смердящими холмами. Поле боя напоминало скотобойню. “Вот только хотел бы я посмотреть на существ, которые не побрезгуют накрутить колбас из этих чудовищ”, – подумал сын Тремгора.
– Привал! – разрешил он и направился к краю площадки, нависающей над Меаром отшлифованной каменной тучей.

* * *

Город Лишенного Значений простирался далеко внизу, под его ногами. Руины. Руины. И еще раз руины.
Ни одного полностью уцелевшего строения Элиен не приметил. Похоже, то, что не разрушили присные Хуммера во времена Изначальной Войны, растащил на камень для строительства Варнага его прилежный ученик и верный слуга Октанг Урайн. Именно из такого греоверда были сработаны стены и башни столицы Земли Герва. Герверитам даже не нужно было обтесывать плиты – они брали их готовыми из стен и башен Меара.
Присмотревшись получше, Элиен также уяснил, каким образом Урайн вывозил награбленное. Далеко на северо‑западе начиналась дорога, которая более походила на застывшую черную реку. Видимо, это и был
Тракт Хуммера, о котором обмолвился Леворго во время военного совета в Хоц‑Але.
Элиен чувствовал себя не вполне уютно во главе отряда паттов. Быть может, оттого, что судьба Леворго была ему неведома. Элиен не верил или просто не хотел верить в то, что Владыка Диорха действительно умер.
В то же время живым мага тоже никто не осмелился бы назвать. И все‑таки Элиен вложил волнистый меч в ножны мага сразу после окончания сражения с каракатицами. На всякий случай. Вдруг Леворго неожиданно очнется, хватится меча и, не обнаружив его на месте, надает оплеух своему нерадивому наперснику?
Элиен хотел совета. Но не было никого, кто осмелился бы дать совет Звезднорожденному. Патты расположились поближе к полукружию ворот, перевязывая раны и подкрепляя свои силы едой. Никто не посмел нарушить одиночество сына Тремгора. Даже айли.

* * *

Двое паттов несли тело Владыки Диорха на носилках, которые смастерили на скорую руку из копий и плащей.
Сердце Леворго по‑прежнему молчало, а лезвие меча, которое поднес к губам мага Элиен, осталось девственно чистым. Ни одна капля влаги не осаждалась на нем дыханием, которого не было. Вот уже шесть часов кряду Леворго отсутствовал в списках живущих.
Еще с вершины лестницы Элиен приметил здание, пригодное для ночлега. Оно было достаточно высоким и на фоне прочих руин казалось почти целехоньким. Более всего это строение походило на дворец, и не исключено, дворцом и являлось. Дворцом Лишенного Значений.
Пожалуй, еще год назад Элиен, Белый Кузнец Ганллириса, рассмеялся бы в лицо тому, кому хватило бы наглости предсказать, что сыну Тремгора суждено вдохнуть воздух обители Лишенного Значений. Но теперь он воспринимал свое присутствие в Меаре как должное.
Сгущались сумерки. Отряд паттов следовал ко дворцу, чьи ст,ены даедставляли собой множество громоздящихся друг над другом террас. Было удивительно тихо; чтобы не нарушать эту пугающую тишину, патты объяснялись друг с другом шепотом.
– Что будет с нами, когда мы вернемся? – шепнула Элиену одна из айли,
– С нами? – Элиен улыбнулся, любуясь точеным носом девушки и матовым румянцем на ее белоснежных щеках.
Больше сын Тремгора не сказал ничего. Он просто не был готов к такому разговору. Дворец Лишенного Значений высился над их головами громадой, исполненной мрачного великолепия. Дворец не хотел разговоров.

* * *

Отряд вошел внутрь, как и пристало победителям: через главные ворота. Смеркалось.
Факелов у них не было, потому что деревьев было много только в призрачной завесе Лон‑Меара. Истинный Лон‑Меар был миром мертвого камня и оживших кошмаров Хуммера. Патты шли медленно и безмолвно, чтобы ни один подозрительный шорох и ни одно угрожающее движение не ускользнули от их внимания.
Несмотря на полумрак, кое‑что все‑таки можно было разглядеть. Статуи. Многочисленные каменные статуи, потрескавшиеся, полуразбитые – отнюдь не все устояли на своих постаментах. В длинной, просторной галерее, которая вела в дворцовые покои из внутреннего двора, выстроились сотни, если не тысячи каменных изваяний.
Галерея окончилась залом с необыкновенно высоким потолком, расписанным облупившимися фресками. В нишах что‑то едва заметно поблескивало.
Зеркала. Пол зала был усеян скелетами, которые отчего‑то в основном лежали парами. Словно в этом зале собрались все беглые любовники Сармонтазары, которых смерть настигла одновременно. Настигла взявшимися за руки, сплетенными в объятиях, лежащими друг на друге.
В почти полной темноте Элиену не удавалось разглядеть окончания зала, и он напряженно всматривался вглубь, в предощущении очередной неприятной неожиданности. Ведь отнюдь не весь Меар был усеян спаренными скелетами!
Постепенно весь отряд втянулся в зал. И в этот момент дверь, казавшаяся безнадежно ржавой и перекошенной, дверь, соединяющая зал с галереей, непостижимым образом захлопнулась.
“Так и есть – ловушка!” – вздрогнул Элиен, стараясь не подавать виду, что озабочен. Боевой дух отряда и так был не особенно высок. Слишком много опасностей выпало в последние сутки на долю воинов.
Замыкающие изо всех сил налегли на дверь. Без результата. Ведь если дверь закрывается сама собой, значит, она и открывается сама собой, сообразуясь лишь с ведомыми ей одной соображениями.
Все бросились осматривать стены в поисках выхода Но зал, по‑видимому, был тупиковым. Вместо дверей на паттов глядели лишь зеркала.
И вдруг в центре зала загорелся голубоватым светом овальный кокон. “Итский хрусталь, – отметил про себя Элиен. – Такого полным‑полно в резиденции Урайна”.
Кокон светил все ярче и ярче, и вскоре в центре зала уже можно было разглядеть все до мельчайших деталей. Голубоватый свет расширял свои владения, оттесняя тьму прочь.
Патты расхаживали по залу и заглядывали в зеркала – длинные, массивные, на откидных деревянных подставках. “Странно, отчего это Урайн не прихватил их с собой?” – размышлял Элиен, разглядывая себя в зеркале.
“Чистый наемник‑таркит после двухнедельных скитаний по неприятельским тылам!” – вздохнул он, потирая рукой подбородок, заросший щетиной.
Голубоватый кокон в центре зала засиял еще ярче. В помещении стало светло, словно в ясный полдень.
– Смотри‑ка, братец, это же я! – вскричал один из паттов, указывая пальцем в сторону зеркала.
“Неужто патты столь дики, что зеркала и собственные отражения им в диковину?” – подумал Элиен и недоуменно поглядел туда, куда упиралось воображаемое продолжение указательного пальца паттского воина.
Там было отнюдь не отражение. Подле зеркала стоял другой патт, такой же точно широкоплечий и русоволосый, как и первый. Точная копия первого. Только меч он держал в левой руке.
Испуганно вскрикнули айли. На них шли такие же сестры‑близнецы, какими были сами айли. Похожие, словно отражения. Ожившие отражения.
Элиен посмотрелся в ближайшее зеркало. Но второго Элиена не увидел.
– Не позволяйте им приближаться! – крикнул сын Тремгора, которому все это сильна не понравилось.
– Гиазир Элиен, они настоящие! – в ужасе воскликнул молодой патт, глядя на то, как он сам, обретший вторую плоть, выдвигает из ножен меч.
Людей в зале стало вдвое больше. Отражения наступали. И, судя по всему, намерения их были вполне недвусмысленно враждебными.
– Приготовьтесь к обороне! – Твердый голос Элиена вывел паттов из оцепенения.
Воины извлекли мечи. Элиен сделал то же.
Зачем? У него не было противника. Его отражение не покинуло зеркала. И второй лежащий на носилках Леворго тоже не объявлялся.
– Если они такие же, как мы, значит, их можно убить, – заключил дюжий воин с боевым молотом.
– Хоть посмотрю со стороны, каков я с выпущенными кишками, – сказал один из лучников.
– Убирайтесь прочь! – резанул по ушам фальцет молодого паттского воина; с этими словами юноша набросился на свое отражение.
Выпад! Но его противник, точь‑в‑точь похожий на него самого, и не думал подставляться под удар. Он подался назад, отводя мертвящую сталь нападающего своим мечом. И перешел в наступление с таким же ожесточением, с каким был проведен выпад воина, его породившего.
“Выходит, каждому из паттов будут противопоставлены такие же точно сила и умение, какие заключены в них самих. Мыслимо ли это – победить себя самого?” – Элиен в нерешительности наблюдал за происходящим.
Тут его взгляд упал на пару истлевших скелетов. Сомнения покинули его.
“Все яснее ясного. Твоя битва с отражением будет продолжаться до тех пор, пока ты не упадешь замертво. Победить отражение нельзя никак иначе, кроме как погибнув. Что же делать?!”
Размышлять о путях к спасению в самом центре жестокой сечи было непросто. Воины сражались с самими собой, и на лицах их было запечатлено осознание той же мрачной истины, которая посетила Элиена: “Пощады не будет!”
Немного обнадежило сына Тремгора то, что ни один из новорожденных головорезов не пытался напасть на него. И сколько ни вглядывался Элиен в сечу, ожидая своего двойника, так его и не обнаружил.
Это развязывало ему руки. Черен меча сына Тремгора с размаху ударил о зеркало. “О‑м‑м‑м”, – ответили на удар его бездонные глубины.
Отшлифованная гладь неведомого материала – это было не стекло, по крайней мере, не обычное стекло – не отозвалась его напору ни трещинкой, ни царапиной. Элиен ударил еще раз, изо всех сил. Тот же результат.
Сын Тремгора обернулся к сражающимся. Айли. Вот чья судьба интересовала его больше собственной. Они стояли плечом к плечу и рубились с двумя такими же красавицами, столь же воинственными и столь же ловкими. Элиен поймал себя на мысли, что уже не в состоянии различить, где айли подлинные, а где их отражения.
Элиен в гневе и отчаянии пошел быстрым шагом вдоль зеркал, раздавая каждому колдовскому омуту по два‑три страшных удара. “Ом‑м‑м”, – отвечали зеркала. Результат был прежним: ни скола, ни выщерблины.
Пролилась кровь. Но была она не фиолетовой, не голубой и не огненной. Она была алой.
Сражающиеся погибали парами. Было так: от нанесенных отражением ран падал воин, а с ним падало наземь замертво и само отражение. В самом деле, ведь отражение не может жить без своего хозяина.
Элиен, более всего в жизни ненавидящий ощущать себя беспомощным и бесполезным, помчался к двери. Нет, это было бы слишком просто… Дверь оставалась заперта.

* * *

– Леворго, вернись к нам! Леворго! Ведь ты, ты начал это дело, ты привел сюда людей, а теперь оставил их на погибель! Леворго! – орал Элиен над ухом Владыки Диорха, силясь перекричать звон клинков, празднующих смерть.
Но Леворго не отвечал ему. Он лежал, безучастный и немой, в углу зала близ двери. И намеревался, похоже, пролежать здесь до Дня Охарада.
– Леворго, я, Звезднорожденный, призываю тебя на помощь! Если ты жив, подай нам знак. Если ты мертв – я знаю, что в твоей власти сообщить нам и об этом!
Леворго не шелохнулся. Весь его вид выражал отрешенность и безразличие. Какое ему дело до знаков? Какое ему дело до живых и до их воинственных отражений?
Элиен бросил взгляд на хрустальный кокон, наполняющий зал светом. Свет. Без света не может быть зеркала. Без света не может быть отражений.
С какой целью строители Меара поместили в темном, зале самовозгорающийся светильник? Отчего Урайн не утащил его в Варнаг, как утащил все, до чего только мог дотянуться?
Сыну Тремгора показалось, что он знает ответ. Медлить было нельзя. Меч Леворго вновь покинул ножны своего хозяина.
Светильник нужно разбить. Если, конечно, его вообще можно разбить.
Элиен бросился туда, где сияла голубизна итского хрусталя. Он рубанул по хрустальному кокону мечом Леворго, вложив в этот удар всю силу, на какую был способен. Светильник застонал. Но выдержал.
Сын Тремгора огляделся, ища себе орудие потяжелее.
В десяти шагах от него умирал, истекая кровью, дюжий патт. Как истинный воин, он встречал смерть с оружием в руках. Его оружием был молот. Подле него, вооруженное таким же молотом, лежало его отражение – оно тоже было на волоске от смерти.
– Прости меня, брат, – тихо сказал Элиен и взял молот из ослабевших пальцев умирающего.
Трех ударов тяжелого молота не выдержать ни одному щиту. Одного удара молота достаточно, чтобы свалить с ног опытного воина. Но для того, чтобы разбить хрустальный светильник, Элиену понадобилось ударить десять раз.
Его настойчивость была вознаграждена. Рассыпавшись на мириады осколков, светильник наконец погас.
– Они исчезли! – закричала Ойра. Голос ее казался чужим и печальным. Голос в непроницаемой темноте.

* * *

Входная дверь распахнулась именно так, как и подобает испорченному магическому устройству: самопроизвольно.
Поредевший отряд патгов переместился в галерею статуй. Там же было решено остановиться на ночлег.
Многие были ранены. Все были обессилены. Элиен сидел рядом с телом Леворго, погруженный в раздумья.
– Гиазир Элиен, мы потеряли две дюжины наших бойцов…
– Гиазир Элиен, я прикажу своим людям выставить дозоры…
– Гиазир Элиен, запасы воды на исходе. Завтра днем нам нужно будет найти источник. Во что бы то ни стало…
Элиен устало кивал. Все это верно. Все это так. Завтра. Найти источник. Как дорого заплатил бы сын Тремгора за то, чтобы узнать, что будет завтра!
Снова хамелеоны? Каракатицы, отражения? Леворго пошевелился. Или это ему только показалось? Элиен уронил голову на руки и закрыл глаза. Голубоватый свет итского хрусталя, казалось, выжигал мозг изнутри.
“Нельзя было смотреть на него, орудуя молотом!” – сожалел Элиен, но сожаление это было запоздалым.

* * *

– В то время, как отряд чистит оружие, приготовляя безопасный ночлег, его предводитель валяется, словно барсук Наратта, и тешится бесплотными легкокрылыми фантазиями!
Элиен встрепенулся. Кто это осмеливается сравнивать его с Наратгой? Какими еще легкокрылыми фантазиями?
– И уж конечно, предводителю отряда нет дела до умершего старикашки..
Элиен не верил своим глазам. Леворго. Владыка Диорха. А кругом горят ровным светом невиданные лампы.
– Это неправда, – растерялся Элиен. – Фантазии тут ни при чем. А что касается тебя, почтенный Леворго, то я не забывал о тебе…
Леворго махнул рукой – нетерпеливо, деловито.
– Я слышал, слышал, как ты меня звал. Но поверь, Звезднорожденный, ничего, ровным счетом ничего не мог поделать. Стена, которую мне пришлось сокрушить разом с огненными тварями, отняла у меня последние силы. К счастью, ты справился со всеми напастями и без моей помощи…
Теперь Леворго был совершенно серьезен. В его глазах горела слепым пламенем Великая Пустота.
– С отдыхом придется повременить! – сказал Леворго настолько громко, что его смогли услышать даже караульные в другом конце галереи.
Патты стекались к Леворго со всех сторон. В глазах айли блестели счастливые слезы. “Владыка Диорха снова с нами!” – читалось в усталых лицах бойцов. При виде такой всепобеждающей радости Элиену стало даже немного завидно. Совсем немного.
– Звезднорожденный привел вас туда, куда следовало. Мы во Дворце Лишенного Значений. – Леворго говорил медленно и внятно. – А теперь слушайте, что готовит нам завтрашний день, День Судеб Лон‑Меара…

* * *

– Элиен, я пришла, чтобы подарить тебе эту ночь, которая может оказаться последней и в моей, и в твоей жизни, – сказала Ойра и села у изголовья импровизированного ложа, на котором, погрузившись в сладкую дрему, предавался заслуженному отдыху сын Тремгора.
– Элиен, я пришла, чтобы испить вместе с тобой из чаши бессмертной любви, – вторила ей Тара, и в ее голосе звенели нежность и сладострастие.
В сумеречном свете луны айли казались прекрасными, словно феи. Элиен сел на ложе и положил правую руку на бедро Тары.
– Я мечтал об этой ночи с первого же мгновения нашей встречи, – прошептал Элиен, и его левая рука легла на высокую и нежную грудь Ойры.
Не дожидаясь приглашения, Ойра поцеловала Элиена в губы, а Тара распустила пояс, облекавший ее тонкую талию. Элиен вспомнил о Гаэт. Да, в его сарноде лежал ее браслет. Да, он мог бы сейчас надеть этот браслет на запястье одной из девушек.
Но ведь в браслете оставался всего один камень, а девушек было две! И самое главное, он не оставлял надежды на то, что этот последний камень когда‑нибудь сделает возможным настоящее, а не иллюзорное воплощение его единственной, его неуловимой возлюбленной.
– Прости меня, мой олененок, – прошептал Элиен и сплелся в бесконечном объятии с сестрами.
Погружаясь в аромат страсти, который был слаще, гораздо слаще Меда Поэзии, сын Тремгора не думал о том, что предстоит ему завтра. Сегодня – айли. А завтра…

Глава 20
ДЕНЬ ИЗМЕНИВШЕГОСЯ СОЛНЦА

562 г ., Первый день месяца Вафар 

Элиен пробудился очень рано от ощущения неотвратимости грозных событий, которые вот‑вот обрушатся на них скрежещущим, всесокрушительным потоком.
Выйдя на полуразрушенный балкон, под которым громоздились обломки греовердовых плит, Элиен был поражен переменами, происшедшими за ночь в Лон‑Меаре.
Вчера был холодно и неприютно – что, ^прочем, никого не удивляло, ведь приближались зимние холода. Сегодня, казалось, стихии мира вывернулись наизнанку и явили свою полную противоположность: в Лон‑Меаре стояла жара, по сравнению с которой Хеофор показался Элиену Северной Лезой.
Солнце, вчера маленькое и едва проглядывающее сквозь ровную пелену серых туч, неподвижно висевших в стылом небе, сегодня ужасало. Сын Тремгора никогда не видел– дневное светило таким. Оно было больше привычного по меньшей мере вдвое и заливало землю потоками страшного бледно‑фиолетового света, словно бы хотело сжечь пришельцев без остатка.
Начинался День Судеб Лон‑Меара.

* * *

Начинался День Судеб Лон‑Меара.
Октанг Урайн, Длань, Уста и Чресла Хуммера, сошел с коня и бросил поводья лантату из “позолоченной” девеги. В нескольких шагах перед ним Тракт Хуммера заканчивался, срезанный Кругом Чаши.
Дальше могли пройти только кутах и Звезднорожденные. Простые смертные, переступив запретную черту, на миг превратились бы в огненный смерч, а через миг – в крохотную горсть пепла.
Первый Звезднорожденный, он сам, был здесь. Второй, Шет окс Лагин, заточенный в вечном безмолвии, был сейчас ему безразличен. Третий, Элиен, находился в двух лигах к югу. Урайн видел его так же отчетливо, как отсутствующую линию жизни на своей ладони.
Багровая Печать Тайа‑Ароан сияла на челе Элиена, как Зергвед на черном бархате небес, но со всех сторон ее окружал плотный белый мрак, и это приводило Урайна в бешенство. Урайн даже не мог определить, сколько воинов привел с собой сын Тремгора – десять, тысячу или десять тысяч.
С Элиеном в Меар явился некогда могучий властелин стихий, ученик Лишенного Значений, которого хозяин Урайна уже давно сбросил со счетов. Но, как видно, даже Хуммер не всеведущ и открыт заблуждениям, украдкой подумал Урайн. Искусный спутник Элиена не сможет, конечно, устоять перед его мощью. Не сможет. Но сейчас придется быть осторожным.
Урайн быстро отдал распоряжения. Войска заняли позицию к востоку от Круга Чаши. Сдвоенной девеге личной охраны он приказал стать на. левом фланге, двадцать пять тысяч копьеносцев заняли центр и правый фланг. Стрелки из самострельных луков – предмет его заслуженной гордости – были распределены вдоль всего фронта.
Шестьдесят тысяч герверитов, послушные каждому слову своего повелителя, перестроились из походной колонны в боевые порядки с быстротой и четкостью, которой позавидовали бы ветераны‑браслетоносцы самого Эллата. Каждый из них был готов провести в ожидании под невиданным ослепительно голубым солнцем целую вечность.
Урайн умел приводить своих людей к абсолютному повиновению. Он знал, что, даже если солнце выжжет их тела до костей, ни один из них не посмеет сойти с места, указанного тому своим лантатом. И ни один лантат не покинет свою сотню до того момента, пока сам не превратится в груду обугленных костей.
Впрочем, Урайн не сомневался, что ожидание их не продлится слишком долго. Эта битва должна стать для его солдат самой легкой победой в истории, ибо ни одному солдату не придется извлечь меч из ножен и ни одни стрелок не зарядит свой лук.
Потому что две лиги, которые отделяют его от неприятеля, пройдут кутах. И когда они через час возвратятся назад, в руинах древнего дворца останутся одни лишь недвижные оболочки человеческих душ.
Колонну герверитской армии замыкали двести девяносто восемь крытых фур на больших цельнодеревянных колесах. Кони, впряженные в фуры, были, пожалуй, самыми несчастными бессловесными тварями Сармонтазары, потому что вот уже почти сутки они испытывали жуткую близость кутах.
Сегодня родится Кутах над Кутах, который сам сможет водить Воинство Хуммера. Но пока он только начал свое пробуждение, а Урайн уже не мог ждать. Ему не терпелось как можно скорее сокрушить последних безумцев, осмелившихся встать на его пути. С их смертью война с Сармонтазарой окончится, не успев толком начаться. Все народы присягнут на верность Хуммеру.
Урайн забрался в первую фуру. Там лежали, словно тихие покойники, двое кутах. Урайн надел на голову обруч из серебристого металла, и спустя несколько мгновений его тело уже отдыхало от тяжелого бремени души темного слуги Хуммера.
Из всех фур разом на землю спрыгнули без малого шесть сотен кутах. Их тела нестерпимо заблистали под лучами бешеного солнца Дня Судеб.

* * *

Элиен и Леворго собрали всех в одной из боковых комнат дворца. Потолок в ней был относительно целым. И, несмотря на то, что в центре пола зиял бездонный провал, из которого время от времени раздавались надсадные стоны какой‑то гиблой твари, эту комнату признали единственно подходящей для военного совета. Потому что она находилась на теневой стороне и жара в ней была не столь нестерпимой, как на солнечной.
– Итак, – начал Леворго, – первая часть моего плана удалась. Нам остается выстоять здесь и заманить Урайна к самой Чаше. Знак Разрушения почти описан. Чашу Хуммера отделяет от разрушения одна‑единственная лига. Но как сделать так, чтобы Урайн прошел ее, я не знаю.
В комнату вбежал один из передовых наблюдателей.
– Идут! Они идут! – взволнованно сказал он. Каждому было ясно, что Воинство Хуммера прошло мимо Чаши и движется прямо на них.
– Ну что же, – сказал Леворго. – Завязываем говорильню – и по местам. Что делать – каждый из вас знает.
Патты быстро разошлись. Элиен, айли и Леворго поднялись на башню, торчавшую в центре дворца каменным обрубком среди сожженного небесным огнем леса руин.
Элиен видел кутах уже не в первый раз. Но айли тихонько вскрикнули и прижались к своему единственному в мире мужчине, словно были не свирепыми воительницами, а маленькими изнеженными девочками. Даже если бы ко дворцу, намереваясь погубить его защитников в ядовитых объятиях, приближались волны разгневанной ртути, это зрелище померкло бы перед сияющим Воинством Хуммера.
Леворго покосился на айли с сочувственной улыбкой.
– Ничего, – успокоил их Владыка Диорха, – это не самое страшное из того, что нас сегодня ожидает.
“Старый болван, – рассердился Элиен, – нашел чем утешить”.
– Почтенный Леворго шутит, чтобы сделать вид, будто сам он не боится, – сказал Элиен вслух, пораженный собственной дерзостью.
Похоже, он, сам того не желая, оказался более близок к истине, чем полагал. Вместо того чтобы отпустить какое‑нибудь язвительное замечание, Леворго промолчал, сделав вид, будто сосредоточенно наблюдает за кутах.
Элиен ожидал, что кутах закричат своим боевым ором и перейдут на бег. Однако те вышагивали размеренно, устрашающе покачиваясь на противоестественно выгибающихся ногах, и пока что не проронили ни звука.
Урайн понимал, что до Лон‑Меара могли дойти только самые отчаянные и дерзкие воины, против которых вопли и прочие дешевые трюки не помогут. Обратить паттов в бегство не удастся. Паттов можно только убить. В полном безмолвии.
Кутах вышли из Круга Чаши. Под их лапами заскрипели стеклянистые осколки оплавленного греоверда. Всего лишь несколько шагов отделяли теперь кутах от приметного красного камня, положенного Хранителем Диорха еще вчерашним вечером.
Ни Леворго, ни Элиену не потребовалось отдавать никаких особых указаний. Каждый из паттов был на своем месте и каждый знал, что ему надлежит делать. На каменных террасах, пятью десятилоктевыми уступами опоясывающих северный фасад дворца, появились сотни паттов. Каждый из них нес в руках прямоугольный плоский предмет.
Урайн – одна воля, вошедшая в без малого шестьсот тел, – напряг отнюдь не самое совершенное, передающее все многообразие красок лишь в оттенках серого, зрение кутах, чтобы понять, что это за штуки вынесли дерзкие посетители его вотчины.
Щиты? Предметы и впрямь похожи на харренские “башни”, но зачем к каждому из них приделана деревянная откидная Подпорка?
Не важно. Через несколько ничего не значащих мгновений он узнает это. Когти Хуммера вспорют любой щит, как таран боевой галеры вспарывает подгнившее брюхо толстого купеческого парусника.
Патты выстроились ровными рядами, в полном соответствии со вчерашней репетицией. Кутах прошли мимо красного камня. И тогда все патты разом повернули плоские предметы лицом к строю кутах.
На земле воссияло второе солнце.
Отразившись в четырех сотнях зеркал и напитавшись в их сияющих глубинах страшной колдовской мощью, в глаза кутах ударило жестокое светило Дня Судеб. В открытое, обнаженное сознание тысячеокого Урайна ворвался свет, который уже нельзя было назвать светом. Это был огненный ураган такой силы, какой не знал Лон‑Меар со времен своего первого разрушения.
Урайн был ослеплен в одно мгновение, и вместе с ним ослепло все Воинство Хуммера. Ряды смешались, кутах сбились в одну нестройную кучу, роняя серповидные мечи, стремясь закрыть лишенные век глаза руками, но даже сквозь них, казалось, проникало всеиспепеляющее пламя.
Армия герверитов видела ярчайшую вспышку на юге.
– Хорошо властелин Урайн поучает этих болотных крыс, – с одобрением поговаривали солдаты.
Они даже не могли себе представить, что дела обстоят, мягко говоря, иначе. Болотные крысы преподнесли властелину Урайну страшный сюрприз.

* * *

Среди паттов царило ликование.
– Долгие лета Хранителю Диорха! – заорал молодой воин, которому поход в Лон‑Меар стал казаться чем‑то средним между охотой на медведя и веселой пирушкой.
– Долгие лета! – подхватили остальные. На башне были более сдержанны.
– Это еще не все, – сухо сказал Леворго. – Теперь слово за нами.
Рука Хранителя Диорха легла на плечо Элиена. Сын Тремгора удивленно посмотрел на Леворго.
– Пойдем вниз. Все увидишь сам.
Они спустились с башни, прошли по прорезающей террасы лестнице через ряды восхищенных паттов и оказались у самого подножия дворца, всего лишь в сотне шагов от слепых и беспомощных кутах. За спинами Леворго и Элиена продолжало сиять рукотворное солнце. Теперь сын Тремгора мог на собственной шкуре почувствовать печной жар, которым дышали колдовские зеркала. Здесь, внизу, можно было готовить баранину по‑грютски.
– Надо выгрести мусор, – сообщил Леворго, ткнув пальцем в толпу кутах, сверкающих двойным светом: небесного солнца и солнца земного, рукотворного. – Дай мне свою руку, чтобы мое искусство соединилось с силами Звезднорожденного.
Элиен с некоторой опаской вверил свою ладонь власти крепких узловатых пальцев Леворго. Он не знал точно, что последует за этим. Однако сомневаться в том, что веселого будет мала, не приходилось. Впрочем, Бадалар, эверонот со странностями, наверное, нашел бы в этом самое что ни на есть веселье.
Несколько коротких колоколов все было по‑прежнему. Но вот Элиен ощутил начало изменений. Его тело медленно растворялось в мировой истоме, как это уже было с ним когда‑то на Хеофоре. Тогда он обратился громадным бронзовым воином, теперь же чувствовал, как дробится на множество частей, сохраняющих, однако, связь с тем сверхцелым, которое сейчас составляли он и Леворго.
Эти части были угловатыми и горячими, большими и малыми, хищноклювыми и драконокрылыми. Каждая из них обладала своей, не похожей на человеческую, долгой памятью, запечатлевшей гордость, боль и скорбь.
Некогда Они были пробуждены из небытия самим Лишенным Значений и служили источником великолепия и гармонии города Меар. Гордость.
После в Меар пришла великая война. Они изведали алмазные подковы конницы Хуммера, раскаленные добела лапы его стальных чудовищ, ярость хищного пламени, превратившего их искусно обработанные тела в оплывшие сталагмиты, в крошево, в пыль. Боль.
А после грохочущее разрушение завершилось и на уцелевших снизошел покой. Им осталось печалиться по временам небывалого величия, по Лишенному Значений, по своим изуродованным телам. Скорбь.
И вот теперь неведомые пришельцы вошли в них и слились с ними в одно целое, и у них появилась возможность отомстить слугам своего мучителя.
Патты видели, как вокруг Элиена и Леворго, взявшихся за руки, сгустилось зыбкое марево. Вскоре по земле поползла частая дрожь. Она усиливалась и одновременно замедлялась, переходя в мерные биения, словно бы где‑то внизу пульсировало исполинское сердце.
Один из правофланговых паттов, тот самый, что первым провозгласил долгие лета Леворго, испуганно вскрикнул. Рядом с ним сорвался со своего постамента и медленно пополз вперед греовердовый крылатый телец. Из многочисленных провалов ударили ввысь фонтаны обломков плит, расколотых статуй, бесформенные каменные слитки, некогда изведавшие ярость Хуммера.
Мелкий каменный щебень тек быстрыми ручьями, в которых угрожающе переваливались огромные капители колонн. По обеим сторонам от Элиена и Леворго взбухали две волны разъяренного греоверда, гранита, лунного камня.
Каменные волны обрушились на кутах. Воины Хуммера были опрокинуты, сметены, погребены под обломками величайшего города Сармонтазары, в свою очередь некогда сметенного их зловещим создателем.
Элиен чувствовал, как его многочисленные каменные тела поют от давно позабытой радости, и ликовал сам, впервые в полной мере испытывая упоительное ощущение от повелевания стихиями. Колонны были его бесчисленными конечностями, а ручьи каменной крошки были ему стопами.
Он с наслаждением топтал ненавистных кутах, даже не отдавая себе отчета в том, что их серебристые покровы в тысячу крат прочнее греоверда. И пока цела Чаша, нет в мире ничего, кроме Поющего Оружия, что было бы в силах положить предел Воинству Хуммера.

* * *

– Ну, довольно! – во всю свою недюжинную глотку проорал Леворго в самое ухо Элиена.
Он уже довольно давно извлек свою ладонь из ладони сына Тремгора и с затаенным восхищением наблюдал, как тот самостоятельно, уже без его помощи, ворочается в каменном кургане, который вырос на месте кутах.
Видя, что Элиен его не слышит, Леворго притворно вздохнул и едва не в полную силу ударил сына Тремгора своим волнистым мечом по спине. Плашмя. Вкупе с коротким заклинанием, от которого любой стердогаст навеки лишился бы даров речи, сна и мышления.
Это принесло результаты. Сын Тремгора по‑детски ойкнул. В его экстатически затуманившихся глазах вновь появилось осмысленное выражение.
– Что?!
– Ничего. Для первого раза вполне достаточно, – вяло сказал Леворго. – И так ради сомнительной выгоды мы потратили уйму сил. Свое слово мы уже сказали, нынче же придется выслушать Урайна.
И только теперь Элиен понял, насколько же он устал.
– Вот именно, отдыхай, – согласился Леворго. – Но, боюсь, передышка будет очень короткой. Поэтому расслабься и думай о приятном. Лучше всего – о двух крутобедрых девах, что с восхищением взирают на тебя с башни.

* * *

Урайн сорвал с себя обруч и в остервенении выскочил из фуры. Войска по команде лантатов приветствовали его дружным боевым кличем. Никто из солдат не сомневался в том, что грохот и высокие столбы пыли, поднявшиеся в стороне дворца, тоже дело рук их всемогущего властелина.
Урайн нашел в себе силы сделать скромный жест рукой. Дескать, будет, будет вам, это только цветочки.
Проклятый Звезднорожденный, проклятый Леворго, проклятое солнце! Перед глазами Урайна все еще расплывались разноцветные, преимущественно лиловые, круги. Виски, казалось, были готовы лопнуть от изуверской боли.
Аскугахэ, Кутах над Кутах. Вот кто ему сейчас нужен. Урайн сосредоточился. Его взгляд пронзил каменную сферу, добрался до плавных обводов чаши, проник сквозь серебристую скорлупу яйца.
Он видел точеные очертания его полностью сформировавшегося тела, видел длинные прямые волосы, ниспадающие на широкую литую грудь, видел сложенные за спиной мощные крылья. Красавец. Любимец. Не чета этим увальням, которые сейчас погребены заживо стараниями Леворго.
Урайн с гордостью смотрел на плод великолепно задуманного и виртуозно исполненного тройственного соития. Его, Астахэ и Лакнатах.
Урайн заглянул ему прямо в глаза. Они были пусты, как темные провалы глазниц начисто вылизанного червями и дождями собачьего черепа.
Урайн вгляделся пристальнее. Да. Все идет так, как должно. В глазах Аскутахэ загорелись ровным светом две крошечные колючие искорки. И они постепенно наливались силой.
Взгляд Урайна пошел дальше. Большая куча каменного мусора. А за ним – заметно поредевший белый морок, который Леворго распускал вокруг себя.
Ученик Лишенного Значений заметно ослаб. Урайн облюбовал подходящий острый обломок белого камня размером с четырех быков, который увенчивал навороченный магией Леворго курган. Серьга в ухе Урайна незаметно засветилась – свирепое солнце Дня Судеб было пока что в состоянии затмить ее свет – и обломок поднялся над курганом на мизерную высоту.
В образовавшийся зазор едва ли можно было просунуть лист бумаги. Одновременно Урайн наблюдал за Леворго. Похоже, старикан ничего не почуял.
И тогда впервые с начала этой надчеловеческой битвы в полную силу блеснула изумрудная вспышка, на мгновение затмив собою солнце. Обломок с оглушительным треском расслоился на тысячи каменных лезвий, которые с быстротой молнии ринулись к груди Леворго.
Но Хранитель Диорха был начеку. Большая плита, приютившаяся у основания кургана, с глухим гудением взметнулась вверх, преграждая путь каменным стрелам. И смертоносные посланцы Урайна, и щит Леворго исчезли в смерче каменной пыли.
Хранитель Диорха с трудом удержался на ногах – так ослабели колени. Урайн неистово выругался, в очередной раз убеждаясь, что и его могущество имеет свои пределы.
“Старик, однако, скоро выдохнется, – подумал Урайн, успокаиваясь. – Нужно только подойти поближе”.
Урайн знал, сколько еще потребуется времени Аскутахэ, чтобы выйти на свет.
Урайн знал, сколько сможет продержаться Леворго против него одного и сколько – против него, Воинства Хуммера и Аскутахэ, вместе взятых.
Урайн знал, во сколько ударов сердца он расчистит курган над своим воинством, когда подойдет ближе.
Урайн знал, сколько ему потребуется времени, чтобы подойти ближе.
Все было исчислено, отмерено, взвешено задолго до того, как пала твердыня Меара и существа, рядом с которыми кутах казались безобидными певчими птицами, ворвались в город, чтобы сокрушить бронзовых гигантов
Лишенного Значений. Все сходилось, как головоломная семиходовая комбинация Хаместира.
– Все приходится делать самому, милостивые гиазиры, – бросил Урайн в пустоту. Рядом не было ни кого, кто был бы способен оценить его многогранную иронию.
Он небрежно дернул плечом и пошел на юг, отмеряя шагами последнюю лигу на дороге к победе.

* * *

Урайн небрежно дернул плечом и пошел на юг, отмеряя шагами последнюю лигу Знака Разрушения.
– Он пошел, – сказал Леворго Элиену, и на его лице сын Тремгора увидел странную смесь надежды, тревоги и беспощадной решимости.
Сын Тремгора молча кивнул. Вопросы‑вроде “Куда?” или “Кто?” казались верхом глупости. Несколько коротких колоколов над Меаром висела мертвая тишина. Затем до слуха начали доноситься глухие удары.
– Это он? – спросил Элиен, заподозривший в этих звуках стук сапог Урайна по гладкому Кругу Чаши.
– Нет, – покачал головой Леворго. – Увы, нет. Это новый слуга Хуммера, Кутах над Кутах, ломится из своего яйца.
Удары стали значительно громче. В них вплетались скрежет и громкое позвякивание. Казалось, кто‑то рубится огромным топором сквозь хрустальную стену.
– И что мы намерены предпринять теперь? – спросил Элиен, нетерпеливо перетаптываясь с ноги на ногу.
– Ждать, – сказал Леворго вместе с долгим зевком. Уже второй день ему непреодолимо хотелось уснуть. Уснуть навеки.
Владыка Диорха сел на пыльные растрескавшиеся плиты. Элиен, немного поколебавшись, последовал его примеру.

* * *

Урайн неторопливо двигался вперед, вышагивая в такт сладостным его уху ударам, которые доносились из‑под каменного купола. Он продолжал пристально следить дальни^ зрением за Леворго,
Урайн не мог видеть, как под его багровым плащом разгоралась незримым беспощадным светом Тиара Лутайров, венчавшая черен его трофейного меча. Урайн Повелитель Двух Мечей – клинка Хуммера и Поющего меча‑подкидыша Эллата – невозмутимо дописывал Знак Разрушения.
Леворго, тоже не сводивший магических глаз с плотного кокона извращенной Великой Пустоты, каким представлялся ему истинный Урайн, безмолвно заклинал все стихии, чтобы они вняли ему, наследнику Лишенного Значений.
Шаг. Еще шаг.
Еще два шага.
Только бы он не остановился…
Когда до незримой черты оставалось пять шагов, из Чаши Хуммера раздался оглушительный треск и сразу вслед за ним – душераздирающий вопль, в котором слышались голод, торжество, жестокость. Аскутахэ, Кутах над Кутах, оповещал Сармонтазару о своем пришествии в мир.
И тогда Урайн остановился. Ему незачем было идти дальше.
Вершина купола, воздвигнутого некогда самим Хуммером, разошлась на восемь лепестков. Из открывшихся навстречу лиловому солнцу ворот появился Он – Кутах над Кутах.
В отличие от прочих Воинов Хуммера он был крылат. В отличие от прочих Воинов Хуммера он был красив и пришел в мир в обличье черноволосого статного юноши. И он был разумен. В отличие от кутах.
Описав в небе сверкающую дугу, крылатый юноша стремительно опустился на землю и припал на одно колено перед Урайном.
– Здравствуй, отец, – сказал он на Истинном Наречии Хуммера.
– Здравствуй, сын мой, – кивнул Урайн. – Сейчас я освобожу кутах из каменного плена. Прими свое воинство и веди его. Ты видел с высоты дерзких людей, возжегших на земле второе солнце. Убей их. Насыться ими.
– Хорошо, отец. – В каждом звуке твердого голоса Аскутахэ пело ликование.
Урайн уселся на землю, скрестив ноги – точь‑в‑точь как Леворго. Он закрыл глаза и приступил к освобождению камней от формы.

* * *

Каменный курган, под которым, как надеялся Элиен, кутах нашли свое последнее пристанище, заколебался от основания до вершины. Плиты лунного камня, до этого ослепительно блестевшие под солнцем, замутились и начали оплывать бесформенным студнем. Колонны потекли, будто восковые свечи. От кургана повеяло нестерпимым жаром.
Элиен никогда не видел Леворго таким  и сейчас страстно воззвал к Гаиллирису, чтобы тот оградил его от подобных зрелищ и в дальнейшем.
Лицо Хранителя Диорха почернело. На нем, как угли из Хуммеровой кузницы, пылали два огромных багровых зрака. Длинные седые волосы заструились по плечам языками голубого холодного пламени. Его волнистый меч забился в ножнах пойманной змеей, разбил посеребренные оковы и, упав на землю, продолжил свою бешеную пляску на горячих плитах. Леворго терял человеческую оболочку, как змея старую ненужную кожу.
– Он начал, не дойдя совсем немного, – прорычал Хранитель Диорха. – И ему незачем идти дальше. Я не могу удерживать больше кутах в каменном плену. У нас есть только один выход.
Каменный курган растекался. Там, где он возвышался, был небольшой уклон в сторону Чаши Хуммера. Бесформенная масса устремилась к идеально гладкой площадке Круга.
Соприкасаясь с запретной чертой, расплавленный камень возносился вверх огненным смерчем и исчезал без следа. Постепенно стали обнажаться неподвижные тела кутах.
– Один выход, Звезднорожденный, – повторил Леворго, наступая на свой бешено извивающийся меч. – Встретиться с Урайном лицом к лицу. Мы сейчас не можем убить его. Но у нас еще есть надежда выманить его. Пять шагов – все, что нам нужно. Возьми мой меч, пока я еще держу его, и он будет послушен тебе.
Сын Тремгора нагнулся и осторожно взялся за рукоять. Меч сразу же успокоился.
Леворго тем временем стремительно выгорал изнутри. Его одежды истлели, и теперь он был наг. По его ногам, рукам, по груди пробежали длинные ровные трещины.
И тогда Элиен понял, что Хранитель Диорха не похож на змею, меняющую кожу. Он сам становился кожей, человеческой шкурой, невиданной одеждой для… Для кого? Сына Тремгора прошиб холодный пот.
– Ты сейчас оденешь меня и быстро – ты понял меня? – очень быстро встретишься с Урайном. Он там. – Леворго ткнул обветшавшим пальцем в направлении Купола Чаши, близ которого стоял Урайн.
С этими словами пустая кожа Хранителя Диорха рухнула к ногам Элиена.
Таков был исход Леворго из мира Солнца Предвечного. От него не осталось костей, не осталось черепа, не осталось ничего, кроме тонкой переливчатой кожи. Он ушел, но сила его осталась.
Курган над кутах полностью стек к Кругу Чаши, и Урайн, завершивший освобождение камней от формы, теперь взялся за магические зеркала Леворго. Они взрывались за спиной Элиена одно за другим.
Рукотворное солнце медленно угасало. В небе кружил Аскутахэ, готовясь слиться со своими воинами воедино и бросить их на замешкавшихся паттов.
Сын Тремгора, не мешкая больше ни мгновения, накинул на плечи кожу Леворго. Она сама льнула к нему, плотно обволакивая руки, ноги и туловище. Кожа с головы Хранителя Шара легла на макушку Элиена плотным капюшоном.
Тотчас же мир вокруг него начал стремительное перевоплощение. Элиен больше не осознавал себя Элиеном, сыном Тремгора. Сердца Силы Элиена и Леворго слились воедино и составили одну размеренно пульсирующую сферу. Человек в человеческой шкуре увидел вещи такими, какие они есть.
Он видел все. Впереди были приобретшие абсолютную прозрачность стены каменного купола, внутри которого ровным белым светом сияла Чаша. Она была подвешена в пустоте, а под ней в глубь земли ввинчивался бездонный черный колодец, стены которого судорожно сжимались от Дыхания Хуммера.
От колодца на север уходил Путь Силы, в точности совпадавший с Трактом Хуммера, который сын Тремгора видел как пребывающую в вечном движении черную реку. Она текла все дальше и дальше на север, плавно поворачивала на запад и исчезала где‑то в мрачных недрах варнагской цитадели Урайна, Башни Тайа‑Ароан.
Там, в непроглядном мраке, едва заметно горела бледная звезда. Шет окс Лагин, Брат по Слову, Звезднорожденный. Элиен почувствовал его боль, его нескончаемую муку, и все обновленное существо сына Тремгора всколыхнулось горячей волной ярости.
Элиен больше не чувствовал ни страха, ни сомнений, ничего. Он сорвался с места и побежал, огибая пробуждающихся кутах стремительной кометой, вкладывая в бег все свои силы, и кожа Леворго десятикратно умножала их, отдавая Звезднорожденному всю себя без жалости и без остатка.
Где‑то за спиной ликующе закричал Аскутахэ. Ему ответили несколько сотен глоток его неразумных собратьев.

* * *

К Урайну стремительно приближался рослый воин в человеческой шкуре. Ничего подобного никогда не видел даже он, властелин Земли Герва, завсегдатай Лон‑Меара.
Это была страшная магия, высшая ступень Освобождения от Формы, и только Хуммер однажды пользовался ею в войне с Лишенным Значений. Он поплатился за это вечным сном. Неужели Леворго достало решимости возложить свое могущество на плечи Звезднорожденного?
“Хорошо, – мысленно кивнул Урайн незримому Леворго, – очень хорошо. Скучно не будет”.
Элиен остановился в десяти шагах от Урайна. Отчего тот не подходит ближе, не бросается на него разъяренным сергаменой, как это свойственно буйному северянину?
Противники испытующе глядели друг на друга. Серьга в ухе Урайна пылала магнетическим светом, но Правитель герверитов видел, что Элиен сейчас совершенно неуязвим для Пожирающего Волю, который был заточен Хуммером в зеленом камне серьги.
Вместо того чтобы подойти к нему ручным ягненком и, пав на колени, отдать Урайну змеистый меч, сын Тремгора с недоброй усмешкой сплюнул себе под ноги. Острие его клинка начертало в воздухе знак Тета.
Здесь, в Круге Чаши, все вещи вели себя сообразно изначальным предопределениям. Размашистая шестиугольная звезда Тета разгорелась гибельным светом и полетела в лицо Урайну.
Тот разом извлек из ножен оба своих клинка. Их лезвия выписали в воздухе замысловатый вензель – и разрубленный в клочья знак Тета упал к ногам Урайна. Извивающиеся раскаленные нити были мгновенно поглощены Кругом Чаши.
– Любезный брат мой, – сказал Урайн, делая два шага вперед, – я всеми силами пытался оградить твою жизнь от твоей же собственной глупости, но теперь уже поздно. Ты зашел слишком далеко. Тебе остается только утолить мой голод.
Урайну следовало меньше болтать. Элиен не собирался утолять ничей голод. Не было у него таких планов на сегодня. Меч Леворго перестал быть мечом. В руках сына Тремгора теперь извивался длинный стальной бич.
Элиен заметил неподдельный испуг в глазах своего врага. Хлесткий удар – и петля затянулась на ледяной шее Урайна, обжигая ее одухотворенной сталью. Элиен резко дернул рукоять бича на себя. Правитель гер‑веритов упал на колени.
Урайн взмахнул Когтем Хуммера, но тот, звеня, отскочил от тонкого, но закаленного волей Звезднорожденного бича. Клинок Эллата тоже отказал в повиновении своему новому хозяину. Его отковали для борьбы с Хуммером, а не для службы ему. Урайн был бессилен, а петля все сильнее затягивалась на его горле.
– Синнагэ… – прохрипел Урайн. Сын Тремгора, напрягая все силы, потянул Урайна к себе.
Один шаг. Еще два.
– Дацнаннамах… инно‑ммаа… – Голос Урайна становился все тише.
Магический плащ Урайна обратился огромной присоской. Правитель герверитов прильнул всем телом к гладкому Кругу Чаши.
Но и это не помогло. Урайн продолжал скользить к роковому пределу Знака Разрушения.
Еще шаг. Остался всего лишь один.
Перед Урайном открывалась бездна, доступная взору Элиена, Звезднорожденного.
– Аиннарага‑мма… – прошептал Урайн.
Синнагэ дацнаннамах инно‑ммаа аиннарага‑мма. “Сила убитых мною, приди ко мне, пребудь со мной”. Истинное Наречие Хуммера.
Урайн изменился. Будто бы по отражению луны в озере ударили веслом, и.когда волнение улеглось, вместо луны из глубин поднялось солнце: таким увидел это превращение Элиен. Петля сорвалась – она прошла сквозь пустоту, – и сын Тремгора упал на спину.
Теперь Урайн был более чем один, более чем десять, более чем тысяча.
Над сыном Тремгора угрожающе перетаптывалось на бесчисленных ногах непостижимое существо. Если бы множество сколопендр собрались вместе и‑ерослись между собой, могло бы получиться нечто подобное.
Каждая “сколопендра” была составлена из сотен человеческих тел, чьи доспехи сплавились воедино и образовали неделимую целостность. Тела не имели голов, но лица воинов были словно бы выгравированы на панцирях, и новое зрение Элиена узнало многих.
Даллаг, первая жертва кутах, которую сын Тремгора увидел в своей жизни. Харренские браслетоносцы, павшие на берегу Сагреалы. Грюты из царской охраны, убитые кутах в жарком месяце Алидам.
Кутах, застреленный Урайном на гребне варнагской стены. Множество незнакомцев – дугуны, таркиты, ноторы и, конечно, гервериты. Отказавшие в повиновении или выказавшие малодушие перед лицом врага.
Один герверит показался Элиену чем‑то неуловимо знакомым, – и его озарила страшная догадка: это отец Урайна, Парс. Рядом с ним Элиен приметил Фарамму. При виде лица грютского военачальника, искаженного нечеловеческой мукой, Сердце Силы Элиена вспыхнуло багряным огнем.
Но сильнее всего потрясла его встреча с Кавессаром. Да, и он был там. Его панцирь из срезов с конских копыт Элиен узнал и без лика Яростного Тельца, инкрустированного на панцире волчьими клыками.
Все, без исключения все, когда‑либо убитые Урайном лично или сокрушенные им через посредство кутах, лишенных собственной воли, были здесь и составляли единое существо. Существу не было названия на языке людей. Только Хуммер умел нарекать подобное. Курган Воинов.
Курган Воинов издал оглушительный стон. Десятки тысяч рук существа погрузились внутрь собственных тел. Во все стороны ударили струйки гнилой крови, до сына Тремгора донесся непереносимый смрад.
Он успел вскочить на ноги, чувствуя приближение смертельной опасности, но не зная еще, что ему предстоит. Руки воинов вернулись на свет; в каждой из них билось живое сердце.
Извращенное колдовство Хуммера породило очередное святотатство. Лишенные сердец один раз волею Урайна, новые тела, призванные из небытия страшным заклинанием, вновь лишили себя сердец – собственноручно.
Курган Воинов потек новым движением, и в Элиена полетели первые сотни сердец. Понимая, что это не сулит ничего хорошего, он отразил многие из них вернувшимся к прежней форме мечом Леворго, но остальные достигли его, и сын Тремгора не смог сдержать крика боли.
Сердца жгли Элиена. Они льнули к его живой плоти, просачивались сквозь кожу Леворго и стремились слиться с ним, подменить его собственное сердце и забиться в его груди, чтобдл обрести новую жизнь. Наваждение Урайна давало им последний шанс. Сармонтазара не видела состязаний страшнее этих.
Элиен чувствовал, что еще немного – и сердца сожрут его, как пиявки пожирают больную лягушку. Сын Тремгора был уже почти полностью погребен под их огромной грудой, которая все продолжала расти. Даже кожа Леворго уступала их буйной воле к жизни.
Но Элиен недаром был Звезднорожденным – его голос был силен. И он воззвал к своим бывшим воинам, чьи души сейчас мучились в Кургане Воинов: к Кавессару и Фарамме, к харренитам и грютам, к таркитам и даллагам. Он заклинал их внять ему и забыть посулы Хуммера, он призывал вспомнить истинное разделение добра и зла, молил остановиться.
Он почувствовал, как ослаб злой жар сердец. Он собрал все силы и выскользнул из недр хищного месива.
Перед ним возвышался Курган Воинов. И в самом его центре сын Тремгора увидел своим новым зрением средоточие изумрудно‑зеленого света, повелевающего десятками тысяч плененных человеческих душ. Это был главный враг, без которого измененная материя Лон‑Меара никогда не смогла бы собраться воедино и породить эту страшную многолюдную пирамиду. Октанг Урайн.
Элиен, задыхаясь от страшного смрада, на мгновение застыл в нерешительности. Но кожа Леворго сразу же подсказала ему верный ход. Элиен обратил острие змеистого меча против себя самого, нацелился прямо в сердце и вонзил оружие в свою грудь по самую рукоять.
Элиен, сын харренского военачальника Тремгора, нашел свою смерть в Лон‑Меаре.

* * *

Кутах стремительно приближались. Зеркала были превращены в, бесполезное крошево магией Урайна, и рукотворное солнце больше не препятствовало Воинству Хуммера. Аскутахэ снижался кругами, высматривая свою первую жертву.
Патты спешили укрыться в недрах дворца. Страх подсказывал единственно разумное действие – запереться в просторной Комнате Зеркал.
Но кутах гигантскими прыжками преодолели первую террасу, и вскоре над руинами разнеслись ликующие крики. Самые расторопные кутах уже утолили первый жгучий голод.

* * *

Элиен, Звезднорожденный, меченный Багровой Печатью Тайа‑Ароан, обрел в Лон‑Меаре свое второе рождение. Он знал, что уже никогда не будет прежним, но сейчас не думал об этом.
В Курган Воинов стремительно ввинтилась змея размером с корабельную мачту. Сейчас ей заменял сердце и охранял ее форму меч Леворго.

* * *

Сотни рук пытались впиться в него длинными острыми когтями. Но когти соскальзывали, не причиняя вреда крепкой чешуе, и он проникал все дальше в глубь Кургана Воинов.
Урайн ждал. Когда Элиен оказался точно под ним, пришло его время. Короткая фраза на Истинном Наречии – и Курган исчез столь же стремительно, как и возник до этого.
Змея падала вниз, а на нее сверху рушился исполинский скорпион. Он оседлал змею и нанес ей стремительный удар в голову членистым хвостом, на конце которого раздвоенным жалом сверкали два клинка – меч Эллата и Коготь Хуммера.
В последнее мгновение Элиен успел убрать свою плоскую голову ползучего гада влево. Клинки лишь чиркнули по боковому костяному щитку на его морде.
Элиен мощно содрогнулся всем своим сорокалоктевым телом и сбросил Урайна с себя. Но уже в следующее мгновение иззубренные клешни скорпиона сомкнулись у основания его головы – там, где человеку привычно ощущать шею.
Клешни не смогли сокрушить его прочную чешую, которой стала кожа Леворго, но глубоко вгрызлись в нее и не отпускали. Урайну оставалось лишь нанести роковой удар.
Но сын Тремгора опередил его. Последние двадцать локтей его змееобразного тела намертво переплелись с хвостом скорпиона. Раздался сладостный для слуха Звезднорожденного хруст.
Хвост вместе с обоими клинками был выломан. Раненый скорпион, заскрипев, как мельничные жернова, перемалывающие кости, судорожно усилил хватку. Сознание сына Тремгора помутилось, но у него еще оставались силы, чтобы стремительно распрямить тело и зашвырнуть хвост скорпиона туда, где оканчивался Знак Разрушения…
Последний шаг своего пути Тиара Лутайров проделала в полете. Меч Эллата, вывернувшись из безжизненного хвоста, ударился о Круг Чаши в двух локтях за роковым пределом.

* * *

Знак Разрушения был дописан, и солнце Лон‑Меара возопило.
Круг Чаши затопил яркий всеиспепеляющий свет. Из‑под земли донесся гул, который стремительно нарастал.
Спустя несколько секунд уже нельзя было бы расслышать и грохот молота Висморлина, случись Висморлину заколачивать свои алмазные гвозди в Круг Чаши.
По куполу Чаши не пробежало ни одной трещины. Он взорвался весь разом: каждая мельчайшая частица его отделилась от всех прочих частиц, и с куполом было покончено.
Тысячи сверкающих осколков Чаши ударили ввысь воющим столбом малинового пламени. Спустя мгновение пламя закрутилось вихрем и истекло в небеса без остатка.
Магический Круг Чаши разом обратился в бушующий ураган черных удушливых испарений. Вращаясь с бешеной скоростью, ураган оторвал от земли и Элиена, и Урайна и швырнул каждого своим Путем Силы. Урайна – на север, Элиена – на юг.
Аскутахэ прервал свой полет и камнем упал вниз.
Кутах застыли как вкопанные. Льдистый клинок недруга, нацеленный в горло Ойры, так и не изведал ее горячей крови.
Лиловое светило Лон‑Меара стало обычным маленьким осенним солнцем. Невидимые препоны измененного пространства исчезли, и над Городом Лишенного Значений пошел ленивый мелкий снег.

* * *

В двенадцати лигах к западу, на левом берегу Ориса, грюты пятый день ждали обещанного Леворго знака. Все время Герфегест проводил у самой воды, напряженно вглядываясь в безмолвную стену Лон‑Меара.
К нему часто выходил Аганна. И они вдвоем молча ожидали перемен.
Ожидали перемен и пять отборных теагатов грютской конницы. Больше Наратта дать не мог. Но больше и не требовалось.
Леворго оказался прав. Когда Знак Разрушения был дописан и оспина Чаши Хуммера исчезла с лица Сармонтазары, это сразу же поняли все.
Герфегест, который прохаживался взад‑вперед по берегу, нервно похлестывая ивовым прутом по голенищу высокого сапога из воловьей кожи, остановился как вкопанный. Ровный серый частокол деревьев Сумеречного Леса исчез. Вместо него, насколько хватало глаз, тянулась каменистая равнина, щедро усеянная руинами, обломками колонн, обезглавленными статуями. Тридцать тысяч грютских глоток приветствовали этот самый безотрадный пейзаж так, словно бы перед ними раскрыл свои объятия Синий Алустрал. Они знали, что им предстоит жестокая схватка со страшным врагом. Они знали, что многим из них суждено обрести вечный покой в Городе Лишенного Значений.
Но тягостное ожидание осталось позади, и это было самым главным. Вскоре их мечи наконец‑то встретятся с поганым герверитским железом, и что может быть лучше этого?
Один за другим вошли в студеные воды медленно‑струйного Ориса грузные плоты. Герфегест был на первом.
Единственным, кто опередил его, был гоад‑а‑раг Аганна. Чтобы оказаться на противоположном берегу, бывшему царскому рабу Алашу, победителю нетопыря Хегуру, не потребовалось ни плота, ни лошади.

* * *

Элиен открыл глаза. Они вновь видели то, что должны были видеть глаза обычного человека, – цвета, формы, поверхности, предметы. Но кожа Леворго продолжала переливаться на Звезднорожденном яркими красками, а это значило, что ему отныне ведомы недоступные простым смертным искусства.
Казалось, все мертвы и мертв Лон‑Меар. Отчасти это было правдой, ибо в Лон‑Меаре больше не была проявлена сила Хуммера. Но в остальном первое впечатление Элиена оказалось ложным. Под толстым слоем черной пыли, осевшей на землю после уничтожения Чаши, зашевелились тысячи тел.
Вставали патты. Поднимались кутах. Дальше к северу выравнивали ряды ничего не понимающие гервериты. Они видели все, что произошло возле Чаши, но не осознавали грозного смысла событий.
Последним поднялся Урайн. Под черепным сводом владыки герверитов подрагивала звонкая пустота. Превозмогая воющую боль в висках, он напрягся и отдал мысленный приказ.
Некоторое время ничего не происходило, и он уже был готов отчаяться. Впервые в жизни. Хитрый северянин переиграл его.
Но вот по воздуху разлилась еле заметная дрожь, и в его руках вновь оказался Коготь Хуммера.
Шестьдесят тысяч отборных воинов были с ним. Кутах утратили неуязвимость, но все еще оставались очень опасными противниками. Жив был и Аскутахэ – Урайн чувствовал это. Сражение только начиналось.

Глава 21
ТЕНЬ УРАЙНА

562 г ., Первый день месяца Вафар – Второй день месяца Вафар 

Элиен принял человеческий облик, но кожа Леворго по‑прежнему была с ним. Зато волнистый клинок бесследно исчез. Элиен был безоружен.
Сын Тремгора понимал, что он сделал все от него зависящее. Теперь вся надежда на грютов. Но даже если Леворго оказался прав, если Герфегест смог добраться до стана Аганны и если грюты уже спешат им на выручку, им требуется время, чтобьт достичь Дворна Лишенного Значений. А кутах – это он знал совершенно точно – уже подобрались к паттам, к сестрам‑айли вплотную.
Элиен, Звезднорожденный, знал – он еще не привык к тому, что знает теперь много больше прежнего Элиена, сына Тремгора, но уже начинал учиться извлекать выгоду из своего знания, – что Урайн возвратил себе Коготь Хуммера.
Раз может Урайн, значит, теперь сможет и он, Элиен. Сын Тремгора позвал свой меч, и Поющее Оружие – теперь, когда исчезла власть Хуммера, клинок Эллата вновь обрел голос – отозвалось своему истинному повелителю.

* * *

С севера быстрым шагом, в любое мгновение готовым перейти на бег, приближалось войско герверитов. Впереди всех мерил шагами бывший Круг Чаши смертный враг – Октанг Урайн, Длань, Уста и Чресла Хуммера.
Но сейчас для Элиена это было совершенно не важно. Если он позволит айли погибнуть, война потеряет смысл. Сейчас, как никогда ранее, Элиен с пронзительной грустью ощущал, что победа над Урайном, вбитые грютскими конями в пепел Варнага уродливые герверитские штандарты, объятие с Братом по Слову не принесут ему счастья, если над Сармонтазарой развеется дым погребальных костров дочерей свела Птицелова.
Яростным ударом он перерубил пополам подвернувшегося некстати кутах и бросился вверх по ступеням террасы.
Как и раньше, сознание Элиена, идущего Путем Воина, уступило власть над телом чувству и интуиции. Он убивал бездушных серебристых птицелюдей, которые осыпались грудами обгоревших зимородков, он уходил от смертоносных Когтей Хуммера, он неумолимо продвигался к Комнате Зеркал.
Он прошел там, где не смог бы пройти никто. Кроме Звезднорожденного в коже Леворго.

* * *

У дверей Комнаты Зеркал шел исступленный бой. Отступать паттам было некуда. Но и кутах, без труда сокрушившим дверь, однако уязвимым теперь для человеческого оружия, приходилось нелегко. В сравнительно узком дверном проеме их неизменно встречала паттская сталь.
Элиен понял главное: здесь ему делать нечего. Потому что в Комнате Зеркал не было айли. Потому что из глубокого провала, который находился сбоку от коридора, Элиен услышал женский крик, взывающий о помощи.
Внизу была непроглядная тьма, но Звезднорожденный знал, что там происходит. Элиен прыгнул.
Его ступни еще не погрузились в прах, глубоким слоем покрывавший пол древнего подземелья, а клинок Эллата уже с хрустом вошел в противоестественную плоть Аскутахэ. Но тот был не такой задохлик, как другие Воины Хуммера. Аскутахэ в одно мгновение оставил свою жертву и, разворачиваясь в прыжке лицом к Элиену, ударил наотмашь Когтем Хуммера.
Элиен успел отшатнуться назад, но острие вражеского клинка оставило на его груди длинный надрез. В Когте Хуммера не было прежней магической силы, и только благодаря этому рана не вспыхнула голубым мертвящим пламенем.
Инстинкт воина опередил сознание – и вот уже Аскутахэ вскрикнул от боли. Второй удар Элиена проник в Кутах над Кутах настолько глубоко, что обычный нелюдь уже осыпался бы грудой обугленных зимородков.
Но только не Аскутахэ. Средоточие извращенной материи, крылатый сын Октанга Урайна не только остался жив, но и сохранил равновесие. Ему, однако, достало сметки, чтобы понять: следующий удар Поющего Оружия может оказаться роковым.
Здесь, в подземелье, где Аскутахэ не мог толком использовать свои крылья, он был опасным врагом только для айли. Аскутахэ издал гортанный крик и выпрыгнул наружу – в коридор, к своим.
Элиену не нужен был свет. Он и так прекрасно понимал, что здесь произошло, – ужасной вестью был напоен сам воздух подземелья.
Тара была мертва. Она погибла совсем недавно, так и не узнав, что Знак Разрушения дописан и теперь у Сармонтазары появилась надежда.
Ойра еще жила. Но ей оставалось жить совсем недолго. Аскутахэ не успел вырвать ей сердце, однако смертельная рана обезобразила ее совершенную грудь, и легкий прах на полу стал густой глиной, смешавшись с горячей кровью вожделенной Элиеном женщины.
Наверху раздались гортанные выкрики кутах, но они были тут же перекрыты стройным боевым кличем паттов. А где‑то вне Дворца, на востоке, слышался ослабленный стенами, но такой узнаваемый грютский клич “Хи‑э‑э‑йя!”.

* * *

Внезапно у Элиена возникла мысль, которая в первый момент показалась ему неимоверно кощунственной.
Но Леворго, по всей вероятности, был другого мнения. Невидимая, но нераздельная связь его кожи с собственной кожей Элиена прервалась. Сын Тремгора понял: Леворго – или, по крайней мере, то незримое и неназываемое нечто, которое осталось от ученика Лишенного Значений, – благословляет его сделать то, что подсказало Сердце Силы.
И тогда Элиен бережно поцеловал Ойру в губы, в которых уже почти не оставалось жизни. Он надел на ее холодеющую руку браслет Гаэт и произнес фразу на Наречии Перевоплощений. Он раздел ее и разделся сам.
– Звезднорожденный вошел в женщину, о которой не знал больше ничего. Он не знал, Гаэт ли это, или Ойра, или просто бездыханное тело, страсть к которому окончательно замутила его рассудок.
В момент наивысшего i. юлаждения два Сердца Силы, которые бились в груди Элиена во время схватки с Урайном, разделились и в кромешном мраке подземелья раздался женский стон. А потом воцарилась тишина.

* * *

В тот день гибель Города Лишенного Значений была оплачена кровью учеников и исчадий Хуммера сполна. Два серых крыла сомкнулись вокруг плотного строя герверитов.
Даже если бы воины Земли Герва были трусами и спешили спастись бегством, они не смогли бы сделать этого: грюты наседали со всех сторон. Смерть поджидала герверитов везде, куда бы они ни устремились.
Даже если бы воины Урайна решили сдаться на милость победителей, им было бы отказано в милости: грюты не знали пощады и пришли в Лон‑Меар только затем, чтобы убивать. Чтобы мстить за своего царя, потерявшего левую руку и охромевшего на обе ноги по вине Октанга Урайна.
Но, даже окруженные со всех сторон, гервериты и с ними около четырехсот уцелевших кутах составляли страшную силу. А когда над их войском поднялся высоко в небо Аскутахэ, они с громовым кличем ринулись на спешившихся грютов и едва не прорвали их строй.
Грюты разумно полагают, что военачальнику не место в гуще сечи. Аганна стоял на уцелевшем участке крыши Дворца и оттуда руководил действиями своих воинов. Но когда Аскутахэ бросил дерзкий вызов храбрости его воинов, Аганна не смог удержаться.
Второе крылатое существо о двух головах взмыло над залитыми кровью пустошами Лон‑Меара. Аганна не зря даровал некогда жизнь нетопырю Хегуру. Хищный призрачный зверь служил отныне ему и цепным псом, и крылатым конем. А историю его приручения знают лишь безглазые двенадцатиколенчатые пауки из колодцев Радагарны.
Стрела Алаша, Поющая Стрела, во всем равная мечу Эялата, настигла Аскутахэ раньше, чем он успел понять, что это не его братец, сотворенный его жестоким отцом при деятельном содействии Серебряных Птиц. Нетопырь Хегуру, пропев что‑то вроде “Ай, какие глаза, всем глазищам глаза”, подхватил падающее тело Аскутахэ и, прежде чем Аганна успел дернуть поводья, высосал их без остатка.
Кутах, оставшись без своего военачальника‑на‑час, застыли каменными истуканами.
Грюты, воспрянув духом, ударили по‑настоящему.

* * *

Была уже ночь, когда из дворцового подземелья навстречу тихим стонам, разговорам вполголоса и сдержанному храпу коней вышли двое. Мужчина и женщина. Воин и воительница. Звезднорожденный и его возлюбленная.
Гореть в Городе Лишенного Значений было нечему. Поэтому нигде не виднелось костров, темнота уступала лишь свету немногочисленных факелов в руках грютов, искавших тела своих погибших боевых товарищей.
– Элиен! – услышал Звезднорожденный до боли знакомый голос.
Он и его возлюбленная обернулись. Свет факела в руках Герфегеста выхватил из темноты лица всех троих.
– Который нынче час? – спросил сын Тремгора, только теперь начавший осознавать, сколь долго продлилось небытие.
– О Зергвед! – возопил довольный Герфегест. – Спроси еще “Где я?” и “Кто ты?”. Мы победили, Элиен! Понимаешь?! Мы победили!

* * *

Для гоад‑а‑рага и его высоких друзей грюты все‑таки нашли из чего разложить костер. На дрова пошли трофейные деревянные щиты подневольных герверитских союзников – таркитов и ивлов, которые составляли в войске Урайна вспомогательную девегу.
Они сидели вчетвером, ели вяленое мясо и сушеные ягоды шелковицы, пили вино и были почти счастливы.
– …а когда почтенный Аганна подстрелил этого крылатого молодчика, как куропатку, они почти сварились. Почти. И тут появились Серебряные Птицы.
– И что? – спросил Элиен, который не переставал ощущать неловкость сродни той, какую испытывает жених, перепившийся в начале свадьбы до беспамятства и проснувшийся поутру с осознанием того, что пропустил самое интересное.
Герфегест хитро прищурился:
– Как это – что? Или Наратта их не видел в Радагарне? Или их не видел в Варнаге? – Судя по речевым ухваткам, Герфегест становился грютом из грютов. – Мы имели время подготовиться к встрече с Серебряными Птицами как следует. Мы – точнее, Сыны Степей, – Герфегест с подчеркнутым почтением поклонился Аганне, – на славу отделали их из метательных машин стрелами и горшками с “горячей кашей”. Конечно, если бы ты не сокрушил магическую власть Хуммера, у нас бы ничего не вышло. А так падаль одной твари можно хоть сейчас сходить осмотреть. Валяется тут в паре лиг к югу.
Элиену ни на что не хотелось смотреть. Он мечтал сейчас только о покое, об уединении с обретенной Гаэт. Но кое‑что в словах Герфегеста его насторожило, и он спросил:
– Постой. Ты сказал – одной твари. А вторая? Герфегест и Аганна переглянулись.
– Видишь ли, Элиен… – потирая гладко выбритую щеку, протянул Герфегест. – Вторая была ранена, но ей удалось спастись. И спасти Октанга Урайна.

* * *

Костер догорал.
– Сегодняшний день как столетие, – тихо сказал Элиен, прижимая к себе Гаэт. – Ты ничего не спросил о Леворго.
Они сидели втроем. Аганна уже давно ушел, как он выразился, “дышай громко ко сну грядущий над ухом молодой кобылки”. Грютские военачальники не могли шагу ступить без своей маленькой походной уманны, во всем подобной царской.
– Я знаю, что Леворго больше нет. Здесь, – сказал Герфегест с нажимом на последнем слове.
– Кто ты, Герфегест? – спросил сын Тремгора, глядя в упор на своего лучшего друга, о котором он не знал ничего. Даже теперь, когда он в полной мере стал Звезднорожденным, оставались два человека, полностью непроницаемые для его понимания: Герфегест и Гаэт.
– Я не знаю, Элиен.
Сын Тремгора чувствовал, что тот не лжет.
– Герфегест, в мире, где мне выпала судьба родиться под звездой Тайа‑Ароан, в мире, который я прошел с севера на юг и с юга на север, в мире, где страдает мой Брат по Слову и по Рождению, “непознанное” всегда означает “опасное”. Но непознанное, знающее обо всем, кроме собственной природы… Задолжай я тебе хотя бы на одну свою жизнь меньше, я бы сейчас хотел только одного – уничтожить тебя.
– Откровенность украшает мужчину, – сказал Герфегест, подымаясь. – Завтра выступать на Варнаг. Сонными мы будем смотреться плохо.

* * *

Завтра выступать на Варнаг… Идти в сердце чужой страны, искать встречи с Урайном, погрузить в его черную плоть клинок Эллата по самую рукоять и, ворвавшись в подземелья цитадели Тайа‑Ароан, найти хладное тело Брата по Слову…
А ведь он, Элиен, имел возможность покончить сегодня со всем одним ударом. Но вместо этого он выбрал Гаэт. Он подарил ей тело умирающей Ойры и отдал ей. Сердце Силы Леворго. А без него – кто знает? – быть может, победа над Урайном всего лишь пустая мечта.
Элиен целовал ее маленькие мочки, чувствовал, как наливаются экстазом под его ласковыми прикосновениями ее нежные груди, он впивал губами дурманящий аромат ее лона и понимал, что сделал единственно возможный для себя выбор. Повторно придя в мир, он остался человеком.
Он сохранил сердце, обычное сердце молодого мужчины, и он был рад этому. Теперь он не сомневался – Гаэт поможет ему своей –глубинной, дремотной женской силой, которая ни в чем не уступит поверхностной, подвижной мужской, и Варнаг будет сокрушен.
Герфегест, конечно, был прав: сонными они будут смотреться плохо. Поэтому они не засыпали всю ночь. Они не виделись долго, очень долго. Им было что подарить друг другу.
Они лежали, глядя в непроницаемую черноту шатрового полога. Элиен поглаживал ее совершенный плоский живот и мечтал атом, как под этой кожей рано или поздно забьется еще одно маленькое сердце. Сердце ребенка. Его ребенка.
– Гаэт, я хочу, чтобы ты стала моей женой. Гаэт молчала.
– Гаэт?
До слуха Элиена донесся едва слышный плач. На его левую руку, лежащую под головой Гаэт, скатилась капля горячей влаги. Слеза.
– Гаэт, что с тобой? Сегодня я дал умирающему телу Ойры твою жизнь. Хранитель Диорха говорил мне, что если слиться в любви с женщиной в момент ее смерти и надеть на нее твой браслет…
– Он не лгал тебе, мой гиазир… Все, что я сказала тебе тогда, было правдой. Тогда  это было правдой. Но когда браслет попал в руки Урайна и слуга Хуммера дважды овладел мной, я узнала тайну своего появления на свет. Я – его тень, явившаяся в мир в тот миг, когда он обрел свое второе рождение в Лон‑Меаре. Я – все, что по законам нашего мира остается от человека, извращенного багровой печатью Тайа‑Ароан. Урайн овладел мной через мой страх и мою слабость и наложил на меня страшное заклятие. И тогда появилась другая правда. И эта правда в том, что я буду жить, лишь пока жив Урайн. Убей меня, гиазир, потому что я стою на твоем пути к окончательной победе.
Элиен не сразу осознал смысл сказанного. А когда он понял, что означают слова Гаэт, он смог лишь молча поцеловать ее в губы, припухшие от ласк и слез.
Теперь они с Октангом Урайном, два Звезднорожденных, были скованы проклятой цепью. Элиен не мог убить своего страшного Брата по Рождению и покончить с войной Третьего Вздоха Хуммера. Не мог, потому что тогда лишился бы Гаэт, без которой теперь он не представлял себе жизни. Не мог, потому что был и остался человеком.
Потом сын Тремгора оделся, подпоясался мечом и вышел под начавшее светлеть небо. Он бродил по спящему лагерю, тер воспаленные веки, и все его мысли были направлены на решение чудовищной головоломки, которую подсунул ему Октанг Урайн.
Гаэт никогда не лгала ему и всегда предупреждала о грозящей опасности. Она, тень Урайна, если не знала точно, то, по крайней мере, очень тонко чувствовала хищную волю своего прообраза. Элиен не сомневался в том, что Гаэт не лжет ему и в этот раз.
Что он скажет завтра Аганне и Герфегесту? Что‑делать – убить ее и заколоться над ее телом, чтобы его привязанности не стояли над общим делом сокрушения остатков могущества Урайна?
От этой мысли Элиен сразу отказался. Он оправдался перед собой тем, что без силы Звезднорожденного – без его, Элиена, силы – Урайна, скорее всего, одолеть не удастся.
Заключить с Дланью Хуммера дрянной мир, а самому в это время заняться своим личным счастьем? Это означает оставить вопрос нерешенным и вновь подвести Сармонтазару к краю пропасти.
Любой грют с полным правом всадит ему стрелу между глаз, едва только прознает, что гиазир Элиен намерен говорить с Урайном о мире. Оставалось только идти один раз выбранным путем до конца и закончить войну на руинах Варнага. И на руинах собственной любви.
Когда сын Тремгора, в отчаянии обхватив голову руками, сидел на обломке колонны, мысленно готовясь к худшему, его неожиданно посетило совсем простое решение: лжет сам Урайн. Либо правда вновь изменилась. В конце концов, Чаша сокрушена, и вместе с ней, быть может, погибло и заклятие Урайна.
Элиен ухватился за это предположение, как утопающий хватается за соломинку. Он привел тысячи доводрв “за”. Он поверил в него.

* * *

Наступило кристально‑холодное солнечное осеннее утро.
Элиен, не чувствуя холода, не чувствуя усталости, продолжал сидеть все на том же обломке колонны, где ему удалось найти решение изуверской головоломки Урайна. За его спиной пробуждался лагерь. Два часа на сборы – и войско выступит на север, туда, где по‑прежнему возвышается надменная цитадель Тайа‑Ароан.
Он еще выспится сегодня в седле, да. Он еще выспится, а сейчас надо пойти к Гаэт, рассказать ей обо всех мыслях, которые навестили его в предутренние часы, и крепко прижать к себе гибкое тело ласкового олененка. Единственное по‑настоящему дорогое ему тело в этом холодном мире.
В тот момент, когда Элиен наконец собрался идти, до его слуха донесся тревожный крик грютских дозорных. Он огляделся, поднял взор к небу и все понял. Через мгновение в его руках блеснул меч Эллата.
К лагерю приближалась Серебряная Птица. В когтях она несла деревянную клеть с человеком.
Прежде чем заскрипели зарядные механизмы метательных машин, Птица стремительно снизилась, осторожно поставила клеть у южного конца Тракта Хуммера и, описав грациозный полукруг, улетела на запад.
Из клети вышел человек – на таком расстоянии разглядеть его было невозможно – и неторопливо, как‑то неуверенно пошел по направлению к Элиену.
Сын Тремгора, чувствуя, как в его сердце запела пронзительная струна, бросился навстречу неведомому гостю. Меч Эллата все еще был обнажен.

* * *

В пяти шагах от Элиена замер в нерешительности Шет окс Лагин, Звезднорожденный, Брат по Слову. Он был бледен как смерть, он был одет в варанскую кольчугу – ее Элиен помнил еще со времен Цинорской войны. На левой руке Шета висел щит Эллата, на его поясе кичились высокородством ножны из черненого серебра. Через левое плечо была переброшена переметная сума, расшитая смарагдами.
– Здравствуй, – все, что сказал он. Его голос был слаб.
– Здравствуй… брат, – сказал Элиен, лихорадочно соображая, кого же он видит перед собой – Шета, Урайна или коварный призрак, порожденный темным слугой Хуммера.
– Я человек, я из плоти и крови, – утвердительно кивая на каждом слове, проговорил Шет, словно бы прочел мысли Элиена.
В глазах Шета перетекли голубые, бирюзовые и оранжево‑красные сполохи. Элиен отступил на полшага назад, меч Эллата в его руке тревожно блеснул.
Шет встретил его отстранение легкой улыбкой. Глядя прямо в глаза Элиену, он сдернул с плеча переметную суму, распустил шнуровку и, запустив руку в ее загадочные недра, вынул один из предметов, которые лежали там.
Это была человеческая голова. Точнее, голова того, кто когда‑то был человеком. Октанга Урайна – Длани, Уст и Чресел Хуммера.
Несмотря на то что из зияющей у правого виска раны пролилось немало крови и все лицо представляло собой темную маску смерти, не узнать правителя герверитов было невозможно. Длинные космы с бусинами, начисто срезанное волей Хуммера ухо, серьга с потускневшим камнем. Элиен вложил меч в ножны.
За спиной Элиена раздался многоголосый ропот. Множество грютов, оказывается, собралось, чтобы в случае чего оградить Звезднорожденного от возможных неожиданностей. Но Элиен не услышал их ропота, потому что над ним вознесся единственно важный для него сейчас звук – слабый женский вскрик.
Элиен стремительно обернулся. И увидел то, что ожидал увидеть, – Гаэт, подхваченная при падении крепкими грютскими руками.
Элиен подбежал к ней.
Она была без сознания. Но сердце ее билось. Урайн был мертв, Гаэт жива.
Заклятие Урайна утратило свою силу. Если вообще когда‑либо существовало.

* * *

В лагере слышались удалые грютские песни, озабоченное конское ржание, обрывки возбужденных разговоров.
Гаэт, Элиен, Герфегест и Аганна, боясь вымолвить хоть одно слово, слушали рассказ Шета. Элиену даже казалось, что он не слушает, не принимает к сведению, но именно смакует его рассказ, как редкое, исключительной выдержки вино.
– После того как я помог тебе бежать, Элиен, Урайн пришел в неистовство. Я был обречен. Он заточил меня в самом страшном месте цитадели Тайа‑Ароан. Я пребывал в абсолютном безвременье и в то же время каждый миг моего бытия был окрашен мучительным осознанием собственной вечности и неизменной неподвижности. Это даже нельзя назвать кошмаром – ощущение бессмертия и одновременно с этим полное отсутствие жизни. Ведь жизнь – движение, а неподвижность есть смерть. “Бесконечная Смерть при Полном Сознании” – приблизительно так это называется на Истинном Наречии Хуммера.
Герфегест все‑таки не вытерпел и перебил Шета:
– Ты знаешь Истинное Наречие?
– Тогда знал многое. Сейчас я помню лишь смысл, но не звучание. А без звучания Истинное Наречие не опаснее, чем звон пустых ведер. И вот вчера это изуверское наваждение кончилось. Я почувствовал, что мир изменился, но еще не понимал насколько. Подземелье, в котором я был погребен заживо, больше не воняло колдовской силой Хуммера. Я словно бы воочию увидел то, что происходит здесь, в Лон‑Меаре. Я видел пустующий Круг Чаши и золотых щитоносцев под градом грютских стрел. Я понял, что произошло, и я понял, кому Сармонтазара обязана своим спасением. – Шет улыбнулся Элиену. – Я беспрепятственно поднялся на первый ярус цитадели Тайа‑Ароан. Цитадель была пуста. Думаю, самые отчаянные герверитские рубаки не отваживались посещать это страшное место в отсутствие своего повелителя. Подъемник не работал, но я, увы, слишком хорошо узнал цитадель за время своего плена и первым делом наведался в зал, где хранились боевые трофеи Урайна. На крышу цитадели я поднялся уже небезоружным. Со мной были щит Эллата и шестопер, которым когда‑то похвалялся передо мной Урайн.
Элиен грустно улыбнулся:
– Оружие Кавессара. Мое первое творение.
– Да?.. Ах, ну да! Урайн говорил…
Элиен чуть повел плечом. Дескать, так уж получилось. Он не стал напоминать Шету, что некогда не раз и не два рассказывал ему о своем первом кузнечном опыте.
Да и Кавессар, когда Элиен знакомил его с Шетом, не преминул показать варанскому юноше свой чудовищный шестопер, прибавив, что он откован руками сына Тремгора.
Шет продолжал:
– Я оглядел столицу герверитов с высоты птичьего полета. При Урайне Варнаг был превращен в одну огромную крепость, где не селились ни женщины, ни старики, ни дети. Теперь крепость казалась почти безлюдной, и все‑таки я понимал, что бежать из нее будет не так‑то просто. На башнях виднелись стражи, над кузницами по‑прежнему вился дым, ворота тоже– охранялись на славу. Я долго простоял на вершине цитадели, наслаждаясь свежим осенним воздухом и размышляя, что делать дальше. Вечерело, когда появилась Серебряная Птица. Я поспешно покинул площадку и спрятался этажом ниже. Вскоре я услышал шаги. Это был Урайн. Когда мы встретились, он почти не сопротивлялся. Иначе мне едва ли удалось бы одолеть его. Видимо, Урайн был настолько зависим от мощи Хуммера, что, когда Чаше пришел конец, ему уже недостало воли сражаться.
Герфегест недоверчиво прищурился:
– Ты убил его еще вчера вечером?
– Да.
– Тогда почему ты прилетел только сейчас? Серебряная Птица, насколько я понимаю, способна покрыть расстояние между Лон‑Меаром и Варнагом за два долгих варанских колокола.
– За полтора, – устало кивнул Шет окс Лагин. – Но для того, чтобы прилететь сюда на Птице, надо было еще убедить ее в том, что я – отнюдь не лучший ужин после многотрудного дня. Когда Урайн погиб, она рыдала и неистовствовала на крыше цитадели. Я провел всю ночь среди свитков и магических предметов Урайна, прежде чем понял, как следует разговаривать с Птицей.
– Послушай, Шет, – осторожно начал Элиен, – у нас еще будет время потолковать по душам… Ответь мне сейчас только на один вопрос: отчего твои глаза по‑прежнему отливают всеми цветами радуги?
Герфегест неожиданно расхохотался.
– Ты большой шутник, Звезднорожденный! – сказал он сквозь смех.
С этими словами Герфегест извлек щегольское итское зеркальце и подал его Элиену. Из зеркала на сына Тремгора глядел заросший трехдневной щетиной убийца с грустными глазами. И глаза эти жили независимой от своего хозяина жизнью – в правом метались багрово‑золотистые зарницы, в левом вспыхивали колючие ослепительно белые снежинки.
Элиен улыбнулся своему новому обличью и, по‑ребячески швырнув зеркало Герфегесту, обнял Брата по Слову.
Он наконец поверил. Да, не может быть иначе. Не может. Это он, он, он, Шет окс Лагин, переживший второе рождение, как и он сам, Элиен, Звезднорожден‑ный. Вот только этот шестопер Кавессара…

* * *

– Ну что же, Аганна. Варнаг – твой. Покажешь герверитам это, – Элиен пнул носком сапога мешок, в котором болталась голова Урайна, – и ты возьмешь его, не пролив ни капли крови. Сровняй Варнаг с землей. С побежденными поступай так, как у вас заведено, – тут я не советчик.
– Идем со мной, гесир Элин. Весело будет.
– Нет, Аганна. Я слишком устал от этой войны. Я начал ее ради своего брата, и теперь он со мной, со мной и моя любимая женщина. Больше мне ничего не нужно. Прощай.
– Прощай, гесир Элин.
Аганна вскочил на коня. Пять месяцев назад он знал совсем другого человека. Ему было грустно.

* * *

Когда они проводили взглядом Алаша, над которым вилась едва различимая тень нетопыря Хегуру, Герфегест приблизил губы к уху сына Тремгора и очень тихо сказал:
– Я не верю Шету.
Элиен резко повернул голову, посмотрел на Герфегеста в упор и отступил на два шага назад.
– Пойми хоть ты… – Элиена душила бессильная ярость, и слова уперлись в плотный ком, подкативший к горлу, – во мне нет больше сил для того, чтобы подозревать кого‑либо в чем‑либо… да, этот человек, Шет окс Лагин, не таков, каким он был год назад… у него изменилась память… но и я стал другим. Тоже. Ты слышал, что я сказал Аганне. Мы победили и мне больше ничего не надо! Я просто хочу любить Гаэт.
– Мы победили. – Герфегест щелкнул пальцами. – Мы победили, – повторил он, словно пробуя эту простую фразу на вкус. – Но война не окончена, – заключил он, и по его лицу пробежала тень темного будущего Сармонтазары, в котором ему предстояло обрести свое могущество и свою смерть.

* * *

Элиен крепко прижал к себе Гаэт:
– Ну вот и все. Теперь ничто и никогда не разлучит нас. Урайн солгал тебе – не было никакой связи между вашими жизнями. Не было.
Гаэт слегка отстранилась и посмотрела в текучие глаза своего возлюбленного:
– Мне страшно, Элиен. Очень страшно. Урайн не из тех, кто швыряет свои слова в колодец пустоты. Я чувствую его мертвенный холод, но не понимаю, откуда он исходит. Он изменился, но он все еще жив. Иначе я была бы мертва.
Из шатра вышел Шет окс Лагин.
– Как изменился мир, – сказал он, пристально глядя на Элиена и Гаэт. – И мы уже дважды живы в нем, да?

ХРОНОЛОГИЯ

Действие романа “Знак Разрушения” (и вообще всей трилогии о Звезднорожденных) происходит в VI в. Эпохи Войн Хуммера (ЭВХ). Эта же эпоха в других системах сармонтазарского летоисчисления именуется Эпохой Шести (ЭШ), Героической Эпохой, или Эпохой Звезднорожденных. Летоисчисление – инверсное, т. е., например, 565 г . ЭВХ предшествует 545 г . ЭВХ, VIII в. предшествует VI в. и т д. Эпоха Войн Хуммера – аналог “до нашей эры” в земном летоисчислении. Название “Эпоха Шести” связано с именами Шести Великих (Героев, Основателей). Эррихпы Древнего, Эстарты Великого, Эллата Харренского, Элиена Тремгора, Эгина Мирного и Эриагота Геттианикта.

ХАРРЕНСКИЙ КАЛЕНДАРЬ

Архаический харренский календарь (которым пользовались на Севере во времена, например, Эррихпы Древнего) состоит из 5 времен года (сезонов) и 13 месяцев (каждый длиной в 28 дней, исключая месяц Элгана, насчитывавший, в зависимости от необходимости, 29 или 30 дней). Новый год приходился на первое число первого весеннего месяца. Весне предшествовал особый сезон, именуемый “предновогоднее время”. При этом в поэтической традиции каждый сезон и каждый месяц олицетворялись каким‑либо животным (т. н. “Звери Года”). Ниже приводится таблица сезонов и месяцев.

Впоследствии, при Айланге, была произведена реформа календаря, упростившая эту систему. “Предновогоднее время” как отдельный сезон было упразднено, а число месяцев сведено к 12. В романе “Знак Разрушения” и других книгах трилогии используется реформированный календарь, который был признан не только в Харрене, но также в Ре‑Таре и Варане.

По реформированному календарю харренский Новый год приходился на 21 число месяца Асон.

ГЛОССАРИЙ

Примечание автора. В настоящий глоссарий не включены непосредственные действующие лица романа “Знак Разрушения”.
Авр  (от харренск. кольцо) – первоначально – платежное средство в виде медного, бронзового, серебряного или золотого кольца. Авры часто носились на пальцах и иногда на запястьях, как обычные украшения. Авры в виде колец имели хождение на Севере в период с XIII по VII в. Позднее были вытеснены из обращения чеканной монетой, унаследовавшей это название. Обычно один серебряный авр был эквивалентен 12 медным, а золотой – 12 серебряным, но эти соотношения могут варьироваться в зависимости от страны и эпохи.
Агнал –  “пятидесятник”, командир отряда из 48 – 66 человек в герверитской армии; заместитель лантата.
Агурдан –  ущелье и одноименный перевал в Нарабитских горах, через который проходит дорога из Асхар‑Бергенны в Тернаун.
Айяр‑Хон‑Элга  (грютск. Обильная Пища Коням) – долина в нижнем течении Ориса, где грюты выпасали в летнее время свои стада и табуны.
Акийор –  приморский город на северо‑западе Тернауна.
Айаанг  (род. 90‑е гг. VII в. – 633 г .) – выдающийся политический и военный деятель, способствовавший объединению ряда северных городов в Харренский Союз ( 653 г .). По его указанию была построена дорога, связавшая центральные области Харрены с отторгнутым от Баранского княжества Таргоном.
Айли  (смегск. отражения) – согласно смегскому преданию, у жены “истинного” свела (правителя) первенцами должны
быть девочки‑близнецы. Действительно, волею магии ли, случайности ли у свелов народа паттов довольно часто рождалась двойня женского пола. Так случилось и с дочерьми свела Птицелова, Ойрой и Тарой.
Акреты –  первоначально племя, пришедшее, согласно преданию, около 1300 г . на побережье залива Хо из Северной Лезы. Позднее Акреты – знатный ласарский род.
Алидам –  второй летний месяц харренского календаря.
Алустрал  (практически всегда с устойчивым эпитетом “Синий”) – западная половина Круга Земель, отделенная от Сармонтазары Хелтанскими и Онибрскими горами. Алустрал состоит из Пояса Усопших – континентальных земель, лежащих между горами и Океаном, – и значительного количества островов, расположенных к западу от континента. При этом Синим Алустралом в строгом смысле слова называются только населенные островные территории.
Амида –  благовонное масло, изготовляемое в Тернауне.
Ан‑Эгер  (грютск. Южная Граница) – одна из крупнейших рек Сармонтазары. Берет свое начало на Хатгурском кряже, огибает с севера горы Гэраян и, протекая вдоль южных пределов Асхар‑Бергенны, впадает в море Савват (Гафрское море). Ан‑Эгер являлся естественной южной границей расселения грютских племен, откуда и происходит его название.
Аргинские горы –  труднопроходимый горный массив, восточная часть которого образует водораздел между реками Сермела и Орис. Аргинские горы рассечены с севера на юг долиной реки Сагреалы на две независимые системы: Правобережные и Левобережные Аргины. Населены племенами воинственных и необщительных горцев.
Аскутахэ –  Кутах над Кутах, крылатый юноша, наделенный даром непосредственно управлять кутах (Воинством Хуммера). Порождение злотворящей силы Октанта Урайна и тройственного соития последнего с Серебряными Птицами (Астахэ и Лакнатах).
Аспад  (Кад) – крупный остров у северо‑восточного побережья Харрены, отделенный от континента проливом Ол‑Нолт. В VIII в. был колонизирован выходцами из Урталаргиса. В описываемый период – номинально независимая территория, управляемая князем. Фактически Аспад находился в сфере харренского влияния.
Астахэ  (Ист. Нареч. Хумм. Вопль Ужаса) – Серебряная Птица, самка. Чудовище Хуммера, породитель кутах.
Асхар‑Бергенна  (грютск. Наша Земля) – грютское название обширной степи, простирающейся между реками Орис и Ан‑Эгер. На востоке Асхар‑Бергенна граничит с солончаками Сумра, предваряющими перешеек Афнаг. На западе доходит до Кнаунского нагорья. Исконная область расселения грютских племен.
Лют –  государство на востоке Центральной Сармонтазары, расположенное на одноименном полуострове к югу от Варана. Проводил политику строгой самоизоляции, которая подразумевала пресечение политических, культурных и торговых контактов с соседними государствами.
Ают – тайна, загадка, хранитель пределов своих. Не ведомы нам ни столица, ни слава Аюта.
Эти строки Трева Аспадского наилучшим образом характеризуют невежество “просвещенного” Севера. Пожалуй, единственная общеизвестная “слава Аюта” в Эпоху Войн Хуммера – особые вина‑афродизиаки, которые являлись единственной мало‑мальски заметной статьей аютского экспорта в другие государства Сармонтазары.
Башня Оно –  знаменитая на всю Сармонтазару башня, воздвигнутая по приказанию Эррихпы Древнего (или, что вернее, благодаря его магическим искусствам, при помощи которых он смог обуздать загадочных крылатых демонов марасса). Согласно ре‑тарской традиции, Башня Оно имела тройное назначение: с ее вершины Эррихпа мог обозревать все свои владения до самых удаленных уголков; оттуда же он созерцал небесные светила и вел общение с Великой Матерью Тайа‑Ароан; наконец, Башня Оно служила своего рода магическим насосом, при помощи которого Эррихпа черпал силу Золотого Цветка, жерло которого располагалось под фундаментом Башни.
Белхаолъ –  первый летний месяц харренского календаря.
Большое Междуречье  (Двуречье) – лесистая часть Талайской равнины, расположенная между Киадом и Орисбм к западу от Лон‑Меара.
“Браслетоносцы”  (харренск. аварелаги) – ветераны харренской армии. По выслуге 12 лет харренский воин получал почетный бронзовый браслет; по выслуге 15 лет – второй, 20 лет – третий, позолоченный. В харренской армии Эпохи Войн Хуммера “браслетоносцы” обычно составляли отдельное гвардейское соединение тяжелой пехоты численностью 1,5– 4 тысячи человек.
Варан –  древнее государство на востоке Центральной Сармонтазары. Омывается с севера морем Фахо, с юга – морем Савват (Гафрским), с востока – Океаном. На западе Варан соединен с континентом перешейком Афнаг. В VI в. по уровню развития ремесел и культуры Варан уступал лишь Харрене и Ре‑Тару. В области же мореплавания Варан превосходил все страны и народы Сармонтазары, располагая самым мощным флотом и многочисленными колониями “от Када до Града Магдорна”.
Варнаг –  столица государства герверитов (“Земли Герва”, которую позднее стали именовать Ирвер).
Вафар –  третий осенний месяц харренского календаря Висморлин –  один из “предвечных людей”, разъезжающих по небу верхом на трехногих быках в поисках удобного спуска на землю. В харренской и позднее оринской поэтической традиции гром и молния часто представляются как следствие периодически вспыхивающих ссор между Висморлином и другим “предвечным человеком”, Гестрой.
Вольные торговцы –  варанские купцы, освобожденные Советом Шести от таможенных сборов. Первоначально такая льгота предоставлялась тем купцам, которые подписывали обязательство в случае объявления Вараном войны передать свои корабли в распоряжение военного флота. Впоследствии подобная реквизиция была объявлена почетным долгом каждого “доброго варанского гражданина”, а право вольной торговли предоставлялось либо родственникам членов Совета Шести, либо отставным ветеранам военного флота, либо осведомителям Иноземного Дома с формулировкой “За особые заслуги перед Отечеством”.
Высокие Сущности –  бессмертные в обычном человеческом понимании и скрытые от взоров непосвященных могущественные существа (“силы”, “стихии”), по‑разному проявленные в различных аспектах бытия. В зависимости от стадий мирового процесса проявляют себя в мире Солнца Предвечного как созидательные или разрушительные силы, являющиеся смертным в обличье людей, зверей или чудовищ. Высокие Сущности не следует смешивать с их атрибутами (например, с Диорхом), порождениями (например, с Чудовищами Хуммера) или с порождениями Великой Матери Тайа‑Ароан (например, со Звезднорожденными).
Посвященные маги Сармонтазары переносят на Высокие Сущности такие понятия, как “бодрствование”, “сон”, “про‑
буждение” и даже “смерть”, “гибель”. Применительно к Высоким Сущностям эти понятия означают скорее текущий род их активности в мире Солнца Предвечного, нежели их актуальное состояние по сумме различных аспектов бытия.
Высокие Сущности, как правило, имеют определенную территориальную привязку и таким образом могут рассматриваться как верховные надмирные сюзерены тех или иных стран и народов. Этому вопросу, впрочем, посвящена более чем обширная сакральная литература, содержащая множество взаимно противоречивых толковании.
В ходе Изначальной Войны и в Эпоху Войн Хуммера наиболее существенную роль в мировом процессе играли Лишенный Значений, Хуммер и Гаиллирис.
Гаимирис  – Высокая Сущность Харрены, тесно связанная со стихией огня.
Гартот Хмурый  (730–630 гг.) – царь орт‑грютов, легендарный долгожитель, дед Эстарты Великого, основатель Радагарны.
Гаумер  – см. Хуммер.
Теда –  жанр харренской (и позднее оринской) эпической поэзии. Геда, как правило, представляла собой объемистый (в несколько тысяч и даже десятков тысяч строк) роман в стихах. При этом харренский стихотворный канон требовал, чтобы геда была посвящена жизнеописанию одного, как правило титульного, героя (например, Эррихпы, Айланга, Эллата) от его рождения и обязательно до самой смерти. В некоторых случаях геды писались посвященными магами, которые зашифровывали в них фундаментальные знания о природе мира, Высоких Сущностей и проч.
Герва –  Высокая Сущность Ирвера (Земли Вязов).
Гервериты  – союз родственных племен, населяющих Большое Междуречье.
Гиазир  – 1) член “братской дружины” ре‑тарского царя (в ранний период Эпохи Войн Хуммера); 2) любой ре‑тарец или харренит знатного происхождения (с VIII в.); 3) вежливое обращение к любому свободнорожденному высокого социального статуса (не обязательно принадлежащему к воинскому сословию), особенно в сочетании с эпитетом “милостивый”; 4) иронически–мужской половой член.
Гинд‑а‑Арет  (грютск. Жизнь Движения) – грютское название Хаместира.
Гинс –  третий летний месяц харренского календаря.
Гоад‑а‑раг  (грютск. воин мудрости) – верховный военачальник в грютской армии.
Гортело  (варанск. хлебное вино) – крепкий спиртной напиток, продукт сбраживания зерновых культур. Секрет изготовления гортело был открыт урталаргисским естествоиспытателем и магом Дойвом Буйным, тщательно оберегался на государственном уровне, и благодаря этому торговля гортело долгое время оставалась варанской монополией. Впоследствии секрет хмельного зелья был похищен знаменитым харренским разбойником Сефайлаком и выдан под пыткой таргонской коллегии жрецов Гаиллириса.
Грем  – потусторонние “земли”, в которые попадают семена душ усопших. Официальный харренский канон разделяет Земли Грем на Проклятую и Святую.
Греоверд  (харренск. спокойствие души) – прочный и достаточно широко распространенный камень, применявшийся для строительства дворцов и реже крепостей.
Грюты  (грютск. люди в значении “настоящие люди”) – родственные кочевые племена, населяющие степи Центральной Сармонтазары. Первоначально делились на орт‑грютов и ауртгрютов (соответственно “рассветные”, т. е. восточные и “закатные”, т. е. западные грюты). Впоследствии частично перешли к оседлому образу жизни и образовали государство Асхар‑Бергенна, во главе которого стоял царь с резиденцией в Радагарне. Объединением грюты обязаны деятельности царя восточных грютов Эстарты Великого.
Дамаги  – племя, обитающее к западу от Харрены, в верхнем течении Кассалы.
Дары Смерти –  символическое приношение послов варанского Иноземного Дома неприятельским вождям во время процедуры объявления войны.
Девега  (герверитск. дружина) – 1) общее родоплеменное ополчение, собиравшееся герверитами только в случае крайней необходимости; 2) после реформ царя Бата Первого – высшая организационная единица герверитского войска, состоящая из 48 лантов (ок. 5000 человек); 3) “позолоченная” девега – гвардия Октанга Урайна, первоначально учрежденная в числе 10 000 человек и оттого получившая название “сдвоенной” по числу бойцов. Осенью 562 г . “сдвоенная” девега насчитывала уже 20 000 человек, и по логике ее следовало переименовать в “четверную”, но Урайн сохранил прежнее название, чтобы подчеркнуть перед иноземцами свое
пренебрежение к точным числам, “этим поводырям мирской суетности”.
Девкатра  – полубесплотное и оттого трудноуязвимое Чудовище Хуммера, обладающее способностью к удивительным метаморфозам и существующее одновременно в нескольких аспектах бытия (как, например, гэвенги – см. романы “Боевая машина любви” и “Светлое время ночи”). Девкатра появился в Асхар‑Бергенне в начале войны Второго Вздоха Хуммера (середина VII в.). Известен в двух основных обличьях: как наделенный сверхъестественными способностями человек по имени Югир, узурпировавший власть над аурт‑грютами, и как гигантский огненный бражник с головой, по разным описаниям напоминающей не то рогатую ослиную голову, не то голову Магдорнского Тритона.
История с человекозверем Девкатрой в высшей степени запутана. Например, грютскгй царь Наратга уверяет Элиена в том, что Девкатра‑бражник был зарублен его дедом, но в то же время совершенно доподлиь но известно, что Девкатра‑человек (Югир) был также зарублен отцом Наратты, Эстартой, а впоследствии и Кальтом Лозоходцем (см. “Пути Отраженных”). С другой стороны, исполинский череп, на котором восседали грютские цари уже со времен Эстарты, со всей определенностью принадлежит Девкатре (по крайней мере, его “формебражник”). По всей вероятности, это связано с многоступенчато извращенной природой Девкатры, которая позволяла ставленникам Хуммера несколько раз выводить развоплощенного Девкатру из небытия в тех или иных обличьях до той поры, пока чудовище не было уничтожено во всех без исключения аспектах Кальтом Лозоходцем.
День Охарада  – одно из центральных понятий ведущего эсхатологического учения Сармонтазары. Последний День, День Судеб, когда железный шест Охарад, к которому прикреплен мир, не выдержит жара (вариант: “ледяного пламени”) утративших равновесие предвечных стихий, после чего мир Солнца Предвечного ввергнется в великий плавильный котел Икта.
Диору,  (также просто Шар) – Сердце Лишенного Значений. В мире Солнца Предвечного имеет вид стеклянного шара диаметром примерно в один локоть.
Диофериды  (от харренск. диорх – шар и ферис – беречь) – Хранители (Служители) Шара (Диорха). Братство магов, оберегающих Диорх (Сердце Лишенного Значений) от посягательств присных Хуммера со времен Изначальной Войны.
Дорога Грютов –  длинный тракт, пересекающий государство грютов (Асхар‑Бергенну) с севера на юг. Дорога Грютов соединяла пастбища Айяр‑Хон‑Элга с южными областями страны, проходя через Радагарну и теряясь среди заливных лугов в среднем течении реки Ан‑Эгер. Дорога Грютов получилась естественным образом (за счет многолетнего вытаптывания степи конскими табунами) и почти на всем протяжении не имела специального покрытия. Это была единственная дорога, которбй разрешалось пользоваться чужеземным путешественникам и купцам для транзита через Асхар‑Бергенну.
Дугуны –  один из “диких народов” Сармонтазары, населяющий правый берег Ориса в верхнем течении, близ Хелтанских гор.
Западное Загорье –  древнее название Пояса Усопших, западной части континента, отделенной от Сармонтазары Хелтанскими и Онибрскими горами.
Земля Вязов  – то же, что и Земля Герва, Ирвер. Часть Талайской равнины, населенная герверитами.
Земля, Земли Трем –  см. Грем.
Зергвед  (ре‑тарск. зерг – козленок и вед – глаз) – Глаз Козленка, яркая звезда в созвездии Пастуха. Зергвед наделялся эпитетами Теплый, Лучезарный, Предводитель Весны и пр.
Зуанрат, Зверь –  Чудовище Хуммера, обитавшее на Хеофоре до появления там Элиена.
Ивлы –  один из “диких народов” Сармонтазары, селившийся в Больших Излучинах Ориса.
Изначальная Война –  согласно наиболее распространенным харренским воззрениям, двадцатилетнее разрушительное и кровопролитное противоборство народов Круга Земель, инспирированное Хуммером и Лишенным Значений, и имевшее место, по всей вероятности, в начале XI в. Некоторые маги и мудрецы Сармонтазары на основании изучения рукописей и колдовских предметов того периода полагают, что Хуммером и Лишенным Значений была изменена сама природа времени мира Солнца Предвечного, а потому точная датировка Изначальной Войны невозможна.
Иноземный Дом  – одна из древнейших государственных институций Варана. В ее обязанности входило снаряжение своих и прием иноземных посольств, а также отправление сакральных процедур: объявление войны, заключение мира, выкуп пленных и ритуальное убийство неприятельских вождей в тех
случаях, если последние во время военных действий нарушали Право Народов.
Истаргеринимские холмы  – местность в северо‑восточном Ре‑Таре, где в 591 г . состоялась решающая битва между грютами под предводительством Эстарты с одной стороны и объединенной армией Харрены и Ре‑Тара под предводительством сотинальма Эллата и царя Неферналлама Первого с другой стороны. Битва на Истаргеринимских холмах фактически закончилась вничью, но воля Эстарты к дальнейшей борьбе за завоевание Ре‑Тара и Харрены была сломлена, и он повернул свою армию на юг, чтобы возвратиться в Асхар‑Бергенну. По этой причине битва на Истаргеринимских холмах считается крупной победой “просвещенных народов” над Сынами Степей.
Ит  – один из древнейших городов Севера (основан в середине XI в.), расположенный на берегу озера Сигелло (Улли‑геват). Сохранял независимость до VII в., впоследствии попал в сферу влияния Ре‑Тара. Вновь обрел статус вольного города по окончании войны Третьего Вздоха Хуммера.
Итарк –  историческая область к западу от Харрены, получившая свое название от населявшего ее племенного союза таркитов.
Код  – см. Аспад.
Кассала –  крупнейшая река Севера, граница между Харреной и Ре‑Таром.
Киад –  полноводная река Сармонтазары, крупнейший южный приток Ориса.
Кроз Основатель –  легендарный основатель Ласара, пращур Элиена.
Кутах  (Ист. Нареч. Хумм. неживая субстанция, умерщвляющая все живое) – мертворожденное порождение Серебряных Птиц, лишенное души и, следовательно, воли. Управляется Звезднорожденным при помощи Обруча Хуммера. Имя существительное “кутах” не склоняется и не образует форм двойственного, тройственного и множественного чисел. Кутах не уязвимы для обычного оружия. Совокупность большого числа кутах именуется Воинством Хуммера.
Лакнатах  (Ист. Нареч. Хумм. Вопль Ужаса) – Серебряная Птица, самец. Чудовище Хуммера, родственное кутах.
Лант –  подразделение герверитской армии численностью 96–112 человек.
Лантат –  командир ланта. Лантатами становились, как правило, опытные воины, прослужившие свыше десяти лет,
причем не менее трех из них в чине пятидесятника (агнала). Помимо этого, лантат должен был обладать голосом “…столь зычным, чтобы, стоя на одном берегу Киада, приказывать людям на другом” (Сихум, “Записки”).
Ласар –  порт на побережье залива Хо. Основан в X в. Крозом из рода Акретов. Один из крупнейших и древнейших городов Хзрренского Союза.
Легередан –  обширная пустыня на юго‑западе Сармонтазары. “Самым опасным местом в мире грюты признают Легередан, ибо зимой там холодно, как в Северной Лезе, а летом жарко, как в плавильной печи. Но главную опасность для путников представляют коварные пески, которые способны поглотить без остатка и людей, и вьючных животных” (“Земли и народы”).
Леза Северная –  область на крайнем севере Сармонтазары, населенная немногочисленными, но стойкими к искусам Хуммера племенами, хранящими вековечные тайны мира Солнца Предвечного.
Лже‑Лид  – харренский поэт конца VII в., подражавший стихотворной манере Лида.
Лид Монтский –  харренский поэт начала VII в.
Линниг –  город в Ирвере (Земле Герва).
Лотар окс Мидан  (532–561 гг.) – один из Великих князей Варана. Избран на княжение в 565 г . За недолгое время своего княжения успел предпринять военную экспедицию против смегов. Более ничем не знаменит.
Лутайр  – специальный термин, которым иногда именуется игрок в Хаместир.
Магдорн  (от древнетерск. маг – ветер и дорн – встречать) – древний город Южной Сармонтазары (основан в XI в). Начиная с VI в. Магдорн – крупнейший город‑государство Юга.
Мудрый Пес Харрены –  почетное поименование Эллата, данное ему союзным войском по возвращении на родину после победоносного похода против грютов (т. е. по окончании Второй Ре‑тарской войны). С древнейших времен пес почитался в Харрене “как воплощенье мудрости и силы” в противовес вепрю и козе, олицетворявших соответственно безрассудную воинственность и глупость.
Нарабитские горы –  горный массив в Южной Сармонтазаре.
Наюд –  второй осенний месяц харренского календаря.
Нелеот  (ре‑тарск. Восставший Нелт) – мощная крепость в Дельте Ориса, построенная по инициативе Эллата после окон‑
чания Ре‑тарских войн в 590 г . неподалеку от Нелта, затопленного войками Эстарты во время нашествия на Север.
Неферналлам Второй –  ре‑тарский царь, наследовавший Неферналламу Первому (союзнику Эллата в войне с Эстартой). В отличие от своего предшественника ничем не знаменит, кроме развратных повадок и удивительного безволия.
Норо из Суэддеты закон –  “Все, погруженное в воду, теряет в своем весе около того же, сколько по весу “оды вытесняет само”.
Ноторы –  племя, населяющее крайний юго‑запад Сармон‑тазары.
Ноторов море –  море, омывающее южное побережье Сармонтазары к западу от Тернауна.
Нуатахиннан  (Ист. Нареч. Хумм. владыка вод) – имя третьего Звезднорожденного, Шета окс Лагина, на Истинном Наречии Хуммера.
Оваль 'а‑ктон –  специальный термин ноторских колдунов, обозначающий человека, чья воля порабощена могущественным магом. Оваль'а‑ктоны, как правило, использовались для различных неприглядных миссий: убийств, краж и т. д.
Онибрские горы –  горная система к югу от Хелтанских гор.
Ордос –  в описываемый период – столица Варана. Основан в 756 г . во время объединения разрозненных княжеств полуострова Великим князем Сафхасой окс Атиссой.
Орис –  крупнейшая река Сармонтазары. Берет начало в Хелтанских горах, протекает по Талайской равнине, огибает с юга Аргинский горный массив и, выходя на просторы долины Айяр‑Хон‑Элга, множеством рукавов впадает в море Фахо, образуя знаменитую Дельту.
Орниделен –  послеполуденный час.
Патты –  часть народа смегов, поднявшая в VII в. мятеж, бежавшая с полуострова Цинор и поселившаяся в болотах на южном берегу Киада.
Пиннарин –  в описываемый период – морской порт на северо‑западе Варана. Впоследствии – столица княжества.
Право Народов –  первоначально – неписаный свод обычаев войны, норм международной торговли, берегового права и т. д. Впоследствии Право Народов приобрело характер письменных кодексов (преимущественно ре‑тарских и харренских), духу и букве которых обязаны были следовать “непросвещенные народы” с точки зрения народов просвещенных. Право Народов в целом признавалось всеми государствами и племенами Сармонтазары, кроме Аюта, смегон и грюгов (последним оно было навязано в ходе ре‑тарских войн).
Радагарна  (грютс,к. радаг – красный и арна – город) – крупнейший город Асхар‑Бергенны, первоначально – столица государства орт‑грютов. После “слияния племен” под началом Эстарты в 601 г . Радагарна стала политическим центром объединенного государства грютов и местом постоянного пребывания правителя и его двора.
Известна любопытная легенда о постройке Радагарны, изложенная в “Землях и народах”: “Радагарна была построена за три дня. В первый день грюты вытряхнули пыль из своих одежд, и получился высокий холм. Во второй – каждый из них по одному разу ударил заступом и получился глубокий ров. А в третий день каждый грют принес по пригоршне глины, и этого хватило на стену с башнями. Когда же работа была завершена, грюты радостно закричали, охваченные великим ликованием, и от звука их голосов земля вспотела, наполнив до краев городской ров”.
Ратгор –  1) специальный термин северной магии, обозначающий визуальный образ, несущий безумие; 2) любое чудо, столь невероятное, – что его свидетель рискует лишиться рассудка или, наоборот, перейти на новую ступень духовного развития.
Ре‑Тар  – могущественное царство к северу от Ориса.
Ровен/искал библиотека –  знаменитая библиотека в предместье Тардера, основанная "Эррихпой Немым.
Ронт  (простореч. харренск. клещ) – так называли в Харрене таркитски‑х наемников, сбежавших или уволившихся с военной службы и зачастую целыми отрядами бесчинствовавших на лесных дорогах. Впоследствии ронт – любой грабитель или разбойник.
Сагерна –  крупное парусно‑гребное речное судно, обычно двухмачтовое. Носовая наклонная мачта является вспомогательной, на ней при необходимости, поднимается небольшой прямоугольный парус для маневрирования. Сагерна используется народами, населяющими берега Киада – по преимуществу герверитами.
Сагреала –  река, крупнейший северный приток Ориса.
Сармонтазара –  восточная половина Круга Земель, отделенная от Синего Алустрала мощными горными системами: Хелтанской и Онибрской.
Сарнод –  1) небольшой холщовый мешочек для хранения денег и мелких вещей, обычно прикреплявшийся к поясу.
Иногда встречался т. н. “тайный сарнод”, который носили за пазухой; 2) заплечный вещевой мешок; 3) впоследствии “сар‑ноды” – мешки и плоские короба с ручками, которые использовались офицерами варанского Свода Равновесия для переноски служебного магического инвентаря и подозрительных на колдовство конфискованных предметов.
Свел –  верховный правитель у смегов и паттов.
Сегролна –  тип постоялого двора, совмещавший в себе функции гостиницы, трактира и дома терпимости. Сегролны были распространены в Ре‑Таре, отличавшемся развитой сетью дорог. Обычно располагались на расстоянии пешего дневного перехода друг от друга.
Сергамена –  реликтовое хищное животное Сармонтазары, напоминающее очень большую саблезубую кошку и наделяемое народной молвой рядом волшебных свойств.
Сиаганон  (древнетерск. Кровь Скорпиона) – крупная река Южной Сармонтазары, впадающая в море Ноторов. Восточная граница пустыни Легередан.
Сиас –  магический предмет, способствующий практической реализации власти над эверонотами.
Сигелло  (Уллигеват) – озеро, на берегу которого расположен город Ит.
Смеги –  воинственный народ, населяющий полуостров Цинор.
Сотинальм  – верховный правитель Харренского Союза. В описываемый период – выборная, впоследствии – наследственная должность.
Стердогаст  (от ре‑тарск. возгласа “Стерудог сат!” – “Держи ее!”) – в описываемое время так назывались воины специальных конных отрядов, которые охраняли от возможных грютских набегов южную границу Ре‑Тара. Своим названием стердогасты обязаны играм, которые проводились в каждом отряде по поводу приема новобранца. Воин должен был продемонстрировать своим будущим сослуживцам ловкость и умение в обращении с лошадью, нагнав и поймав за хвост лису. При этом его ободряли криками “Держи ее!”, откуда и происходит слово “стердогаст”, которым впоследствии в Ре‑Таре называли любого вооруженного всадника на государственной службе.
Тайа‑Ароан  (Великая Мать) – Таинственная Высшая Сущность, не вполне правомерно ассоциируемая с кометой (хвостатой звездой).
Таргон –  крупный портовый город Харренского Союза, основанный на побережье одноименного залива варанскими колонистами в 734 г . Таргон – родной город сотинальма Эллата.
Тардер –  крупнейший морской порт и столица царства Ре‑Тар, основанный Эррихпой Древним в 1051 г .
Тракт Таная  (Тардерский Тракт) – основательная мощеная дорога, построенная в середине VIII в. ре‑тарским царем Танаем Первым и соединявшая Тардер с портом Нелт, расположенным в Дельте (после затопления Нелта грютами дорога была переориентирована на новостроеный Нелеот). “Собрание древностей” так описывает Тракт: “…этой дорогой с давних пор пользуются все – и торговцы, и путники, и крестьяне, ибо на ней не знают они надругательств со стороны разбойничьих шаек, которыми кишат прочие. К тому же она широка и вымощена по всей ширине тесаным камнем, так что и летом, ив осеннюю распутицу по ней можно проехать без боязни увязнуть в густой жиже. <…> А расстояние до Нелта было таково, что конный находился в пути дней шестнадцать, а пеший – сорок. Танай же велел построить вдоль всей дороги сегролны, дабы любой мог вкусить от ре‑тарского гостеприимства”.
Таркиты –  племя, населяющее лесистые земли в верхнем течении Сагреалы.
Теагат –  высшая организационная единица грютской конницы из 3000–6000 всадников под начальством уллара. Как правило, грютская армия состояла из 6–15 теагатов, а также вспомогательных контингентов пеших стрелков и копейщиков. Деление на теагаты было введено Эстартой. Знаменем теагата была большая, объемная шелковая змея с крыльями (“мараш”) на специальном двурогом древке. Под напором ветра мараш вытягивался на несколько саженей и гудел на низких, басовитых нотах. Теагаты обозначались наваниями знаков грютской пиктографической письменности: Алд, Акте, Сеттел, Улагса, Авента и т. д. Иногда, в частности на протяжении около 120 лет после войны Третьего Вздоха Хуммера, они именовались по местностям, где были набраны воины. Например, Аннергенский теагат, Кнаунский теагат и т. д.
Тернаун –  полуостров на юге Сармонтазары. Впоследствии – государство со столицей –в Магдорне.
Трев Аспадский –  поэт‑северянин.
Тремгор –  один из военачальников Харренского Союза. Упоминается в “Геде о Эллате и Эстарте”.
Тритон Магдорнский –  разумное Чудовище Хуммера, первоначально назначенное к уничтожению всего живого в Тернауне. Благодаря стараниям южных магов сошел с ума и свою темную миссию не выполнил. Впоследствии был излечен от безумия ^поставлен морским стражем Магдорна. Увы, в дальнейшем Тритон время от времени демонстрировал кратковременные припадки беспричинной ярости, во время которых сокрушал и пожирал корабли, разрушал портовые постройки и проч.
Уллар –  крупный военачальник у грютов, как правило – командир теагата.
Уманна  (от искаж. грютск. умен – рукава) – особый покой во дворце правителя или в доме любого состоятельного грюта, где постоянно проживали молодые женщины‑рабыни, служившие для развлечения хозяина у манны, а также приближенных к нему лиц. Рабыни уманны, хотя и находились в привилегированном положении по отношению к рабыням‑работницам, были лишены права вступать в брак, да и вообще как‑либо сноситься с мужчинами. Исключение делалось, естественно, только для хозяина уманны и тех, кого он наделил правом ее посещать. Рабыням‑наложницам предписывалось носить легкие платья с гипертрофированно пышными рукавами, откуда и происходит слово “уманна”.
Урталаргис –  на момент войны Третьего Вздоха Хуммера крупнейший варанский порт на побережье моря Фахо. Основан в 30‑х гг. X в. Вплоть до середины VIII в. являлся столицей одноименного княжества, включавшего в себя близлежащие приморские города. Считается первой столицей Великого княжества Варан, что верно скорее в общекультурном, нежели в политическом смысле. Впоследствии, однако, некоторые Великие и Сиятельйые хнязья действительно избирали Урталаргис своей резиденцией.
Фахо –  крупнейшее море Сармонтазары, омывающее Харрену с юга, Ре‑Тар с востока, Варан с севера и полуостров Цинор с запада. Море Фахо соединено с Океаном проливом Дерек‑Олт.
Форф –  мыс, крайняя северная оконечность полуострова Цинор.
Фратан –  легендарный харренский маг, вероятно – один из ближайших сподвижников Леворго в войне Первого Вздоха Хуммера. Обстоятельства быстрого и внешне беспричинного исчезновения Фратана заставляют заподозрить, что он не являлся человеком, а был воплощением одной из Высоких Сущностей. Личность Фратана после его исчезновения была мифологизирована и поэтизирована.
В Харрене Фратана почитают покровителем спящих и тяжелобольных. Существуют коллегии жрецов Фратана и тайное братство “Оводы Фратана”, оппозиционное официальным коллегиям жрецов. И жрецы, и “оводы” полагают Фратана Высокой Сущностью, способной, в случае совершения соответствующих магических процедур, даровать вещий сон. Жрецы Гаиллириса считают это наивным суеверием. По их мнению, земной магией на Фратана воздействовать невозможно, а вещие сны он дарит смертным, сообразуясь исключительно с собственным произволом.
В поэтической традиции принято, что дворец Фратана расположен в мифической Стране Сумерек (иногда – в Северной Лезе), где Фратан проводит световой день. С наступлением темноты он вместе со своими слугами Лабом (в обличье кролика) и Аглабом (в обличье ворона) приходит в мир людей и, насылая на них сон, мгновенно переносит их души в Страну Сумерек. Душа человека может пробыть в “гостях у Фратана” не дольше одного дня, иначе она рискует остаться у него навсегда. В Стране Сумерек спящим занимается Лаб – сновидение (который в зависимости от настроения делает сны человека приятными или страшными). Когда Аглаб (пробуждение) своим карканьем прогоняет Лаба, человек просыпается.
Поэтическая традиция также наделяет Фратана многими атрибутами: “тенетами”, “покровами”, “оводами” и проч. В частности, Оводов Фратана еще до возникновения одноименного тайного братства придумал Лид Монтский. По его мнению, Оводы входят в свиту Фратана наряду с Лабом и Аглабом. Они питаются людским изумлением, страхом, радостью, завистью, ненавистью, любовью и другими сильными эмоциями. В рамках поэтико‑философской концепции Лида всеобщее благоденствие наступит тогда, когда умрет от голода последний Овод Фратана.
Туманами Фратана в Харрене принято называть семейство редких несмертельных ядов, которые в зависимости от конкретной (когда “естественной”, а когда и магической) рецептуры приводят к потере сознания, временному параличу, утрате контроля над половым влечением и т. д.
Хаместир –  настольная игра сармонтазарской знати, рассчитанная на трех игроков.
Харрена –  1) полуостров на северо‑востоке Сармонтазары; 2) государство, официально представляющее собой “вечный союз свободных и равных” городов полуострова и именующееся Харренский Союз (Харрена); 3) столица Харренского Союза, заложенная в 651 г ., строившаяся невероятно медленно и достроенная в соответствии с первоначальным замыслом только в 560 г . (за что и прозванная шутниками Столетним Младенцем).
Хаулатон –  ре‑тарский военачальник, участник войны северян с Эстартой. Автор знаменитого исторического труда “Ре‑тарские войны”.
Хелтанские горы  – труднопроходимая горная система на западе Сармонтазары. Многие вершины достигают высоты в шесть тысяч саженей. Через Хелтанские гор” проходит Завеса Хуммера, отделяющая Сармонтазару от Синего Алустрала.
Хеогаста  (грютск. горячая каша) – горючая смесь на основе скипидара и серы, изобретенная грютами. Использовалась в военном деле и медицине.
Хеофор  (“Место, которого нет”) – остров на крайнем юге Сармонтазары, населенный эверонотами. В Сармонтазаре о Хсофоре ходит множество легенд и преданий, далеко не все из которых можно признать достоверными. Например, варанский “Отчет кормчего” сообщает следующее: “Хеофор богат всем, что могут породить природа и человеческое воображение. Люди, его населяющие, невысоки, но чрезвычайно добры и красивы. Они не пашут землю и не сеют злаки, ибо тучные деревья дарят им множество прекрасных плодов, часть из которых содержит внутри хлеб, часть – масло, а часть – вино. Есть у них также медоносные, сырные и даже, во что поначалу невозможно поверить – детородные растения, из которых и происходят все жители острова. Своим миром и благоденствием они обязаны в основном Морскому Тритону, хоторый не пропускает на юг суда воинственных чужеземцев. Магдорнцы же столь трусливы, что никогда не решались пуститься в открытое море на поиски богатой добычи и громкой славы, как это делаем мы, варанцы. Ни бури, ни расстояния не остановят нас в тот день, когда издохнет Тритон и флот Великого князя наконец сможет вкусить от изобилия Хеофора”.
Хиратта  – церемониальная колесница, предназначенная для торжественного въезда грютского царя или гоад‑а‑рага либо во взятый вражеский город, либо в Радагарну при возвращении из победоносного похода. “Любой желающий может видеть под крышей Дома Гражданских Доблестей великолепную хиратту, захваченную Эллатом в достопамятной битве на
Истаргеринимских холмах и переданную в дар жителям Тардера за стойкость и мужество перед лицом смерти. Каждое из ее колес превосходит по высоте быка и обито восемью чередующимися серебряными и золотыми кругами, на которых изображены всевозможные славные деяния правителя: охота, походы, состязания и даже пышная процессия, которая будет сопровождать его на пути к погребальному костру. Сама же хиратта, как и трон грютского повелителя, инкрустирована бирюзой и сердоликом, причем столь причудливо, что это не поддается никакому описанию” (Хаулатон, “Ре‑тарские войны”).
Следует также добавить, что Эстарта во время Ре‑тарских войн переправил через Орис две хиратты. На первой он намеревался въехать в Тардер сам, на второй – ввезти своего любимого коня. Одна хиратта досталась в качестве трофея харренитам после битвы на Истаргеринимских холмах, вторая бесследно исчезла во время нападения таргонской коллегии жрецов Гаиллириса на грютский отрад близ Кассалы.
Хонх‑а‑раг  (грютск. ткач мудрости, т. е. паук; мн. ч. хонх‑а‑раген) – 1) у грютов – любой паук вообще, символ долготерпения, сакрального знания и мудрости; 2) огромные монструозные слепые пауки, населяющие царские колодцы Ра‑дагарны. Хаулатон в своих “Ре‑тарских войнах” сообщает: “У грютов мне показывали ужасающий каменный колодец, дно которого когда‑то провалилось и с тех пор еще никому не удавалось промерить его глубину. Поэтому мне осталось неясным, кто смог поведать о том, что внизу обитает множество слепых двенадцатиногих пауков. По большей части они питаются друг другом, а в остальное время – несчастными, которые попадают в колодец по воле правителей. Впрочем, говорили мне старые люди, при Гартоте Хмуром он не пустовал никогда”.
Хоц‑Аае –  центральное поселение паттов посреди болот к югу от Малого Междуречья.
Хоц‑Дзанг –  крупная крепость смегов.
Хоц‑Ман –  укрепленное поселение смегов, сожженное в VII в. во время мятежа касты “патт”.
Хоц‑Мориам –  горная крепость смегов.
Хуммер –  одна из наиболее активных Высоких Сущностей, связанная по преимуществу с извращением природного порядка вещей и процессами разрушения‑обновления.
Хуммера Воинство –  совокупность кутах.
Хуммера Обруч  – магический предмет для управления кутах.
Цинор –  обширный полуостров, примыкающий к Варану с севера и населенный сметами.
Шилол –  Высокая Сущность Варана. Связан со стихиями воды и горных недр.
Щитоносцы грютские. –  В 603 г . Эстартой был создан отряд из 216 отборных воинов для личной охраны. Их отличительной чертой были щиты с золотым навершием и шестоперы, украшенные серебряной чернью.
Эвероноты –  реликтовая раса разумных двоякодышащих земноводных полулюдей, населяющая Хеофор.
Эдар –  первый зимний месяц харренского календаря.
Эррихпа Древний  (1092–1018 гг.) – царь Ре‑Тара, одна из знаменитейших исторических личностей Эпохи Войн Хуммера. Основатель Тардера ( 1051 г .), строитель Башни Оно. Участник войны Первого Вздоха Хуммера. Один из немногих, кому удалось войти в Диорх и вернуться обратна в мир Солнца Предвечного (по всей вероятности, Эррихпа был Звезднорожденным). Уцелевшая часть надписи в усыпальнице Эррихпы гласит:
“…Цветущий,
Возвысил народ [надо всеми], Из царствовавших величайший, Воздвигший могучие стены, Закон подаривший народам, Великий Эррихпа! О мудрый! Ты дал нам поля и скотину, Ты мудрой рукою отвадил От нас и врагов, и болезни…”
Эсон –  второй весенний месяц харренского календаря.
Эстарта  (630–591 гг.) – грютский царь и военачальник, объединивший разрозненные полукочевые племена орт– и аурт‑грютов. Отец царя Наратты. Возглавлял грютскую армию в ре‑тарских войнах.
Эюд  – первый осенний месяц харренского календаря.

Я выражаю искреннюю признательность Анастасии Архангельской, создавшей первую Энциклопедию Круга Земель, вдохновившей меня на создание данного глоссария и оказавшей неоценимую помощь в его подготовке. 
Александр Зорич